Чем профессиональная мораль может помочь прикладной этике

Как отмечает специалист в области прикладной этики Adela Cortina, одной из социальных причин, по которой прикладная этика оказывается востребованной и нуждается в кооперации усилий, является потребность экспертов из различных социальных сфер. Суть в том, что, по ее мнению, они сталкиваются с проблемами, которые не имеют прямолинейного решения и потому требуют коллективного обсуждения. Кроме того, профессионалам зачастую бывает необходимо развивать свою профессиональную активность и делать это с достоинством1. Тезис о том, что одним из определяющих источников возникновения самой прикладной этики стали моральные дилеммы и проблемы в различных сферах профессиональной деятельности, к настоящему времени стал общим местом. Но он же поднимает ряд вполне правомерных вопросов, а именно как соотносятся профессиональная и прикладная этики, какой вклад первая вносит или может внести в решение проблем второй и в состоянии ли она вообще это сделать. Данные вопросы станут предметом обсуждения в этой статье.

Если контурно очертить возможные версии решения вопроса о соотношении данных видов этики, сложившиеся в исследовательской литературе, то, как отмечает один из творцов прикладной этики Tom Beauchamp, их можно свести к трем. Версия, которую он именует интерналистской, строится на тезисе, что сам источник содержания прикладной этики должен быть извлечен из профессиональных (институциональных или групповых) практических стандартов. Сторонники экстерналистского подхода полагают, что основанием должны стать моральные стандарты, извлеченные из философских рассуждений, обычной морали, суждений общественного мнения, религиозных этик и т.д. Ну и наконец, идея смешанного подхода основывается на убеждении, что профессиональные стандарты обусловлены общими моральными ценностями той или иной культуры и потому варьируются от культуры к культуре2.

Если применить предложенное Beauchamp деление к обсуждению нашей проблемы, то интерналистский подход можно проинтерпретировать как утверждение, что основной источник решения моральных проблем в сфере прикладной этики и выработки приемлемых моральных решений в той или иной степени следует искать в профессиональных моральных кодах, которые, в свою очередь, должны быть извлечены из профессиональных добродетелей или особых ролевых обязанностей3. Как отметил по этому поводу Goran Collste, «можно сказать, что профессиональная этика является отражением прикладной этики» или является ветвью прикладной этики4. Разница лишь в том, что профессиональная этика находит свою основу в практике профессии, в то время как прикладная - в академических изысканиях5.

Соответственно, экстерналистский подход можно было бы проинтерпретировать следующим образом. В мягкой форме он утверждал бы, что наличия одних профессиональных кодексов отнюдь не достаточно для решения проблем прикладной этики. Как отмечает Cortina, обсуждение их должно носить мультидисциплинарный характер и включать специалистов из разных областей, так или иначе связанных с этическими вопросами6. Более того, они должны обсуждаться всеми теми, кто «затронут их решениями» и потому носить публичный характер7.

Поэтому необходим максимально широкий контекст извлечения приемлемых решений, связанный с комплексом моральных теорий, осмыслением профессионального и повседневного опыта, религиозными этиками и т.д. В терминах Beauchamp такой подход можно было бы смешанным. В более радикальной форме экстерналистский подход можно было бы проинтерпретировать как утверждение, что основания решения вопросов прикладной этики в принципе следует искать за пределами профессиональных этик, поскольку последние лишь внешне похожи на этические положения, но по целям и способам решения им просто чужды.

Резонно предположить, что приемлемый путь обсуждения нашей проблемы упирается в принятие той или иной позиции по поводу целей и задач как прикладной этики, так и этики профессиональной. Что касается определений, то обычно прикладная этика определяется как «применение этических и моральных принципов к отдельным дисциплинам и ситуациям»8. «Прикладная этика есть искусство или наука размышления над моральными дилеммами или моральными проблемами в различных социальных контекстах»9.

Столь общая характеристика предполагает возможность различных трактовок целей и задач прикладной этики. Как отмечает ряд исследователей, прикладная этика представляет собой применение теоретических соображений, полученных посредством философской рефлексии, к отдельным конкретным случаям и ситуациям морального конфликта10. Такое применение может помочь нам увидеть и показать универсальное в единичном с той же непосредственностью, как это делает искусство (театр или кино)11. Иначе говоря, представленный подход (движение «сверху-вниз») тяготеет к тому, что трактовать прикладную этику как следствие простого приложения общих положений к частным случаям, пусть даже выходящим за рамки привычного положения дел.

Данная позиция вызывает законные возражения. Как считает Beauchamp, «видимо кажется сомнительным, что прикладная этика лучше всего может быть определена как применение общих моральных теорий к конкретным моральным проблемам»12. По его мнению, данный подход затемняет вопрос о статусе (или месте) общих положений, а именно о способе их применения к решению возникающих проблем13. Проблематизация движения «сверху-вниз» опирается на идею новизны прикладной этики. Исследователи подчеркивают, что возникла она не в ходе философских дебатов, а из проблем, вставших перед юристами, медиками и в целом экспертами из различных социальных сфер, что она не может быть создана на основе одной моральной теории, а потому в отличие от обычной морали требует философской рефлексии14. Как правило, критики трактуют подход «сверху-вниз» как «сверхупрощенное и неверное восприятие», поскольку «прикладная этика преследует цель не оправдания норм, а должна быть понята как инновационное предприятие», где «аргументация и обоснование в рамках прикладной этики является не однонаправленным движением, которое ведет от общих принципов к конкретным индивидуальным и групповым случаям»15. Они настаивают, что «результаты, которые прикладная этика получает, редко основаны на нормативных принципах высшего порядка, но более часто на прецедентах, общепринятых частных суждениях (интуициях), теориях второго плана, которые могут быть отчасти дескриптивными и отчасти нормативными»16.

Этот путь получил поддержку и распространение в отечественной литературе. Как отмечает Абдусалам Гуссейнов, предметом прикладной этики являются «практические моральные проблемы, имеющие пограничный и открытый характер», поэтому они требуют, с одной стороны, «сознательно выраженной воли общества», а, с другой стороны, профессиональной строгости суждений. Их специфика в том, что «по вопросу их нравственной квалификации среди специалистов и в общественном мнении господствуют противоположные по существу, но соразмерные по удельному весу и общественному статусу позиции». Кроме того, они являются открытыми не потому, что не найдено логически безупречного обоснования, а потому, что не имеют его, они всегда единичны и требуют каждый раз частных, одноразовых решений17. В более радикальной форме утверждается, что «прикладная этика — это особый вид этики не потому, что она накладывается на новый проблемный материал, а потому, что она дает новое понимание проблем морали, представляет собой новый вид этики, новый подход к проблемам самой этики, …по-новому формулирует ее предмет, ставит перед этикой новые задачи, …дает новое понимание этики»18. Подчеркивается, что «в прикладной этике субъект признается морально совершеннолетним». Поэтому, «если за морально вменяемым субъектом признается право на личный выбор, который считается не менее ценным, чем выбор, продиктованный обществом, государством или традицией, парадигма этического знания кардинально трансформируется»19.

Анализ дискуссии по поводу целей и задач прикладной этики показывает, что основным объектом дискуссии является не столько ее предмет, сколько подход к решению проблем, встающих в ходе осмысления этого предмета. Иначе говоря, это ситуации, проблемы или дилеммы, обладающие общеморальной значимостью. Можно настаивать на том, что они возникают в специфических контекстах, как правило, связанных со спецификой той или иной профессиональной деятельности, или порождаются новыми технологическими, социально-экономическими и прочими процессами. Можно даже утверждать, что они выходят за рамки ситуаций, регулируемых обычной моралью, что знаменуют рождение новой морали. Но несомненным кажется одно. Их обсуждение и решение носит и должно носить моральный характер в общепринятом смысле этого слова.

С этой точки зрения, специфика дискуссий в области профессиональной этики заключается в том, что там под вопрос ставится сам ее предмет или конечная цель. Обычно указывается, что профессиональный этический код может помочь и направить действия профессионалов при встрече с трудными моральными решениями, что он выступает критерием оценки действий коллег и позволяет улучшить профессиональный этический стандарт20. Рубен Апресян отмечает, что «профессиональная этика подразумевает собственно систему моральных норм профессиональной деятельности.., б) более или менее специальную рефлексию относительно принципиальных и нормативных оснований профессиональной деятельности, в) по-видимому, когнитивную компоненту экспертного сопровождения нормотворчества и нормативной практики в сфере профессий.., г) более или менее специальную рефлексию относительно институтов, возникающих или образовывающихся для обеспечения действенности профессиональных моральных кодексов, и процедур, посредством которых институты выполняют эту свою задачу»21.

Исследователи в области профессиональной этики сами отмечают ту или иную степень неопределенности или двусмысленности в данных характеристиках. Как правило, она проявляется в демонстрации несовпадения или противоречия требований профессиональной этики и обычной морали, сопровождающей практически каждое исследование в этой сфере (тема конфиденциальности, к примеру). Констатация такого положения дел вытекает не из возможной поверхностности и несистематичности профессиональных кодексов, а из постановки вопроса о наличии и правомерности этических требований в профессиональной деятельности. Если мы полагаем несомненным, что она в той или иной степени их затрагивает или предполагает, то стоит согласиться с Peter Davson-Galle, что любая профессия вовлечена в обсуждение морально значимых суждений, по меньшей мере, в четырех направлениях: что должно быть целью профессии, кто это должен решать, что собой должны представлять моральные ограничения на пути достижения этих целей и кто их должен определять22. Представляется, что ключевым будет являться решение вопроса о цели профессиональной деятельности, поскольку от него будет зависеть определение характера моральных требований, предъявляемых к профессионалу, или вообще необходимость их наличия в той или иной профессии. К примеру, если целью деятельности провозглашается максимизация прибыли, то резонно, что она и будет определять набор правил, следование которым должно обеспечивать достижение данной цели.

В нашу задачу, конечно, не входит формулировка рецептов по определению правильных целей профессиональной деятельности. Скорее следует посмотреть, какой характер моральные требования могут приобрести в зависимости от выбора таких целей и какие следствия отсюда вытекают. В данном случае, может ли профессиональная этика помочь в решении тех вопросов, что актуализируются в прикладных этиках?

В качестве примера, иллюстрирующего, по нашему мнению, определенный принцип ее формирования, обратимся к тезису Роберта Мертона о сущности научного этоса: «Институциональная задача науки — приумножение достоверного знания... Институциональные императивы (нравы) вытекают из этой задачи и этих методов. Вся структура технических и моральных норм служит достижению конечной цели… Нравы науки имеют методологическое рациональное оправдание, однако обязывающими они являются не только в силу своей процедурной эффективности, но и потому, что считаются правильными и хорошими. Они в такой же степени моральные, в какой и технические предписания»23. История дискуссий по поводу мертоновских идей, а прежде всего, по поводу статуса и самой правомерности научного этоса хорошо представлена в статье Натальи Деминой «Концепция этоса науки: Мертон и другие в поисках социальной геометрии норм»24. К некоторым аспектам, затронутым в ней, мы ниже обратимся. А пока можем отметить следующее.

Если сделать акцент на тезисе, что этос науки является обязывающими в силу своей эффективности для достижения цели – приумножения знания (вне зависимости от возможных оговорок со стороны самого творца этой идеи), то мы можем обнаружить удивительное созвучие данной формулировки с кантовским определением т.н. гипотетических императивов. Как отмечал знаменитый мыслитель, «если поступок хорош только для чего-то другого как средство, то мы имеем дело с гипотетическим императивом…»25. Иначе говоря, гипотетический императив повелевает совершать действия как необходимые для достижения какой-либо цели. Можно говорить о том, что в данном случае речь идет о такой модификации гипотетического императива как проблемно-практический императив, поскольку он повелевает совершать действия ради возможной цели, а потому является императивом умения26. Но бесспорно одно. В контексте кантовской этики, да и деонтологической этики в целом, можно утверждать, что подобного рода императивы вообще не имеют отношения к морали как таковой. Добавим к этому, что апелляция к тем или иным вариантам утилитаризма или консеквенциализма положения не спасает. Если опорой для моральной оценки и морального действия является предпочтительность тех или иных действий для достижения приватного или публичного блага по целям или производимым ими последствиям, то при всей неопределенности представлений о благе, различие целей кажется очевидным, а вот связь между ростом знания и благом – нет.

Нетрудно заметить, что данный подход к профессиональной этике предполагает, что действия и правила хороши и приемлемы настолько, насколько они позволяют достигать поставленной цели. Он порождает некоторые любопытные, хотя в целом хорошо известные, следствия. В вышеупомянутой статье Деминой отмечен факт полного переворачивания этических научных стандартов и вполне правомерного обоснования такого переворачивания27. Причину, как представляется следует искать не в столкновении сущего (реальной практики) и должного (нормативности), а в статусе самой нормативности. Если правило мыслится средством, то это, если не практически, то теоретически, предполагает его заменимость. Грубо говоря, цель оправдывает разнообразие средств. Если бы следование правилу мыслилось как единственное средство достижения цели, то формально оно автоматически превращалось бы в императив категорический. Конечно, мы можем допустить ситуацию, когда научное сообщество осудит коллегу за плагиат вне зависимости от достигнутого им успеха. Но эта ситуация сродни кантовскому примеру с купцом, который каждому продает по твердо установленной цене. Но из этого не следует, что купец поступает так «из чувства долга»28. Иначе говоря, в обоих случаях правилу следуют, так сказать, из принципа благоразумия, обеспечивающего максимизацию результата в конечном счете.

Но более фундаментальная проблема заключается в том, что даже добросовестное следование профессиональному кодексу отнюдь не производит ожидаемого морального эффекта, поскольку программирует на конфликт с обычной моральностью. Причина опять-таки не в добросовестности людей или нечеткости формулировок этического кода, а в характере определения цели профессии. Если получение знаний мыслится целью, то все остальное (отношения с другими внутри и за пределами научного сообщества) с необходимостью должно рассматриваться лишь как совокупность средств, пригодных или непригодных для ее осуществления.

Рискнем утверждать, что в таком контексте требования профессиональной этики приобретают квази-этический характер и будут порождать лишь иллюзию моральности. В лучшем случае либо они пригодны лишь для регулирования взаимодействий внутри сообщества, либо будут носить весьма ненадежный характер (но не в силу историчности, а потому что следование правилу будет определяться эффективностью для достижения цели). Парадоксальным образом такой путь не только обрекает профессиональную этику на конфликт с обычной моралью, но и на тупик в определении самого профессионального этического стандарта. Banks McDowell, в частности, характеризует такую ситуацию как конфликт формальных и неформальных профессиональных этических кодов29.

Полагаем, что все вышесказанное вполне применимо к такому виду профессиональной этики как этика бизнеса. Как отмечает Brian Griffiths, в принципе можно дать положительный ответ на вопрос: может ли корпорация функционировать без морального стандарта. Но, как он продолжает, компания, которая руководствовалась бы имморальными стандартами, могла бы функционировать в краткосрочной перспективе, но трудно себе представить ее жизнеспособность в долгосрочной перспективе30. «Поэтому корпорация с эффективным моральным стандартом будет иметь не только низкие трансакционные издержки, но разовьет с течением времени сильную культуру, основанную на доверии, так что внедрение морального стандарта станет источником конкурентных преимуществ»31. Очевидно, конечно, что подобная логика рассуждений явно или неявно опирается на установку, что цель бизнеса – максимизация выгод, а потому признает те или иные (а точнее, определенные) добродетели как эффективные средства реализации данной цели. Поэтому автор сам признает, что внутренней заинтересованности бизнеса не достаточно для создания и внедрения надежного морального стандарта32. В итоге он апеллирует к внешним источникам его формирования, а именно к религиям33.

Мы можем видеть альтернативную позицию, которая критикует тезис о том, что бизнес и этика ничего общего не имеют (Separation Thesis) и нашла свое воплощение в т.н. «теории заинтересованных сторон» (Stakeholder Theory). Заинтересованными сторонами в ней считаются любые индивиды или группы, которые либо получают выгоды или претерпевают страдания от деятельности организаций, либо в той или иной степени затронуты ее действиями34. Как полагают сторонники данного подхода, он бросает вызов представлению, что основная обязанность менеджеров максимизировать прибыль акционеров, поскольку опирается на тезис, что целью любой фирмы и ее менеджмента является или должно являться процветание не только фирмы, но и всех заинтересованных сторон35.

Этот подход не случайно вызвал соответствующую отповедь, а именно упрек в том, что теория заинтересованных сторон подрывает само основание современного капитализма36, что это попытка политизировать фирму под флагом этики37, что фирма – это не демократическая организация38. Основа для контраргументов подобного рода понятна. Требования учитывать интересы всех затронутых сторон можно считать допустимыми лишь настолько, насколько издержки от их реализации не будут превышать выгоды, получаемые компанией. Поэтому Norman Barry, автор данных возражений, отмечает, что в данной теории есть здравая мысль, а именно призыв рассматривать людей не просто как заменимых рабочих единиц, а как тех, кто могут играть в компании значительную роль вне зависимости от наличия у них интересов, связанных с обладанием или отсутствием собственности. Но, как весьма симптоматично заканчивает он ход своих рассуждений, «это предмет благоразумия, но не этики, хорошей деловой практики, но не метафизики»39.

Стоит отметить, что теория заинтересованных сторон вполне укладывается в весьма распространенный тип определений профессиональной этики, которые гласят, что она «укоренена в квази-попечительских обязательствах, которые профессионал имеет по отношению к клиенту, обязательствах осуществлять решения не в собственных интересах, а в интересах и ради благосостояния клиента»40. На этом пути мы встречаем и более радикальный взгляд, что профессии по своей сути или по своей природе являются этическими практиками, поскольку они организованы так, чтобы заслужить доверие клиентов41. С данной точки зрения моральность отношений вытекает из того факта, что профессиональная деятельность представляет собой коммуникацию и имеет смысл постольку, поскольку ей является. «Поэтому любое основание профессионального авторитета должно дать легитимацию использования власти профессионалов не только в их собственных глазах, но и в глазах их актуальных или потенциальных клиентов»42. С такой позиции можно полагать, что действительно деятельность врача или юриста существенно отличается от научной, предпринимательской или инженерной деятельности, поскольку конституируется коммуникативным отношением. Если это так, то не следует ли предположить, что и профессиональные этики в этих сферах должны отличаться либо по целям, либо по содержанию, а как следствие, взаимоотношением с прикладными этиками?

Прежде чем проверить данный тезис, посмотрим на характер проблем, возникающих в данных видах деятельности. Вышеупомянутый Daryl Koehn справедливо подвергает критике две модели профессиональной деятельности, обусловливающие характер отношений специалиста и клиента, а именно модель эксперта и модель контракта. По его мнению, интерпретация профессионала как эксперта снимает с него моральное обязательство оказывать помощь людям (индивид волен обращаться или нет, а эксперт волен принять или не принять обращение). В лучшем случае бытие экспертом накладывает лишь обязательство совершенствовать свою технику, что «смещает клиента с морального центра отношений: профессионал-клиент». Еще одним следствием является размножение и конкуренция экспертов, что ведет к утрате внутренней согласованности в профессии. Наконец, экспертный подход игнорирует существование клиента как члена тех или иных сообществ, а именно ситуацию, когда реализация его интересов может вступать в противоречие с интересами других членов сообщества43.

Что касается теории контракта, то, как отмечает Koehn, она строится на том, что профессионал должен выполнять требования, определяемые формальным контрактом44. Этот подход предполагает, что клиент знает, чего он хочет. Но «контракт статичен, поскольку основывается на фиксации насущной повестки дня для клиента, в то время как то, что клиент действительно желает, носит динамический характер»45. Динамичность подразумевает возможность изменения обстоятельств дела или потребностей клиента. С другой стороны, профессионал должен реализовывать подлинные нужды клиента, е не его прихоти46, что опять-таки ставит вопрос о приоритетах в деятельности специалиста. По мнению Koehn, теория контракта в принципе не дает оснований для упорядочивания и определения иерархичности целей деятельности профессионала47. Кроме того, она не обеспечивает соблюдения обязательств клиентом и соответствующих механизмов воздействия со стороны специалиста. «Профессиональный авторитет и его власть зависят от желания клиента выполнять все необходимое для получения приемлемого результата»48. В конечном счете, все эти обстоятельства затемняют цель взаимодействия профессионала и клиента и приводят к дисбалансу в их отношениях49.

В качестве пути преодоления данных проблем, автор предлагает теорию отношений профессионала и клиента как обета (pledge), который берет на себя профессионал. Обет обязывает оказывать клиенту помощь в виде не просто отдельных действий, а постоянной и непрерывной помощи50. Но заключаться она должна не в исполнении любых прихотей клиента. Как отмечает Koehn, «адвокаты приносят пользу людям, не излечивая их, а представляя их интересы в суде»51. Это предполагает, что характер действий профессионала, а именно выстраивание его отношений с клиентом, будет определяться соответствующей интерпретацией цели его деятельности. Koehn недаром подчеркивает, что здоровье, справедливость, спасение должны рассматриваться как блага, ценные сами по себе. Иначе говоря, они должны трактоваться как моральные ценности52, а соответственно действия специалиста – как исполнение морального долга, а не только как упражнение в профессионализме.

Какие следствия вытекают из данных рассуждений? Прежде всего, мы можем определить существенный источник проблем, возникающих в реализации профессии. Если отвлечься от факторов, которые можно назвать привходящими или внешними (власть, деньги, амбиции), то можно связать его с характером определения цели профессиональной деятельности. Наш тезис заключается в следующих утверждениях. Во-первых, деформации, отмеченные выше Koehn, да и неоднократно описываемые в литературе, обусловлены степенью разрыва данных целей с моральными ценностями. Так, положение о том, что профессионал должен действовать в интересах клиента, страдает нечеткостью в силу расплывчатости самого понятия «интерес», а прежде всего, зыбкостью его связи с моральными установками. Отсюда проблемы, возникающие в теориях контракта и экспертной теории и порождающие патернализм, конфликт интересов, всех кто так или иначе затронут взаимодействием «специалист-клиент» и т.д. То же самое относится к полаганию такой цели, как обеспечение здоровья клиента. Опять-таки, дело здесь даже не в расплывчатости самого понятия «здоровья», а в неоднозначности связи здоровья с моральными ценностями. Мы могли бы утверждать, что с моральной точки зрения здоровье ценно лишь постольку, поскольку обеспечивает разумным существам, говоря словами Канта, возможность быть участниками «царства целей» или систематической связи «между различными моральными существами через общие им законы»53. В противном случае налицо вышеперечисленные проблемы во отношениях профессионала и клиента.

Во-вторых, можно утверждать, что отклонение целей профессиональной деятельности от обычной моральности обусловливает трансформации или деформации профессиональной этики. Как подчеркивают отечественные исследователи, «акцентирование миссии профессиональной этики важно потому, что позволяет увидеть в последней элемент, превосходящий функциональность, ориентирующий такую этику на критическое отношение к практикуемым профессиональным нравам. В свою очередь, миссия профессиональной этики предполагает и самокритику профессии, ее постоянное соотнесение с ценностями общества»54. Рискнем утверждать, что такая трактовка миссии профессиональной этики обусловлена не сутью самой профессии, а определенным истолкованием ее целей.

Если профессия конституирована целями, несовпадающими с моральными требованиями, то профессиональная этика с необходимостью будет сводиться (или тяготеть) к совокупности запретов, призванных преодолеть или смягчить конфликт целей профессии с обычной моралью. Либо профессиональная этика будет представлять собой совокупность правил (обеспечить реализацию интереса клиента), которые не совпадают с требованиями обычной морали, программируя тем самым их перманентный конфликт (требования конфиденциальности к примеру). Либо она будет представлять собой совокупность гипотетических императивов со всеми проблемами, которые вытекают из их природы и хорошо проиллюстрированы на примере этики научного сообщества.

В-третьих, можно утверждать, что все вышеописанные проблемы будут сниматься либо смягчаться в ситуации отождествления или связи целей профессиональной деятельности с моральными требованиями. Допустим, что реализация цели справедливости в отношениях адвокат-клиент является формой проявления и обеспечения достоинства личности. Тогда само их взаимоотношение предполагало бы реализацию взаимного признания и взаимного уважения, поскольку уважение не может быть односторонним. Такой подход предполагал бы, в частности, идею взаимной ответственности и взаимных, а не односторонних, обязательств. Но даже более того, он предполагал бы взаимное признание со стороны всех тех, кто так или иначе может быть затронут данной ситуацией.

Далее. Как отмечает Koehn, выслушивание и уважение воли клиента не является вторичным благом, входящим в профессиональную этику55. Но, продолжает он, воля клиента иногда может быть сомнительной с точки зрения ее оправданности. Однако адвокат все равно обязан ее уважать56. Рискнем утверждать, что конституированность взаимодействия моральными принципами уменьшает возможность полагания таких целей (поскольку полагать их со стороны клиента значит не признавать достоинства профессионала) либо меняет характер их принятия и реализации. Тоже самое касается проблемы конфиденциальности, если сведения, сообщаемые клиентом, затрагивают честь и достоинство третьей стороны. Как отмечает Koehn, всякого рода уловки в защите клиента, несправедливы, не потому что незаконны, а потому что «в некотором смысле препятствуют самой способности клиентов предстать перед судом и представить свои истории так, чтобы они могли получить юридическое решение»57. Иначе говоря, они подрывают сам смысл юридической справедливости. Рискнем утверждать, что принцип взаимного уважения давал бы полное основание профессионалу нарушить требование конфиденциальности, только и только если оно нарушает честь и достоинство третьей стороны, а клиенту - признать оправданным такое нарушение. Как правомерно заметил McDowell, «лучшей гарантией является наличие достойных и справедливых людей, которые понимают всю сложность их конкурирующих обязанностей и стремятся быть этичными»58.

В-четвертых можно утверждать, что данный подход менял бы сам характер профессиональной этики. Совокупность ее правил предстала бы не комплексом запретов, а наоборот системой положений, призванных раскрыть и конкретизировать смысл идеи взаимоуважения и взаимопризнания. Иначе говоря, правила не ограничивали бы действия профессионала, а становились бы необходимым условием их осуществления. Добавим к этому, что они бы с неизбежностью утрачивали инструментальный характер, поскольку то или иное конкретное правило представало бы не столько средством достичь уважения, сколько конкретным способом его реализации. Например, конфиденциальность трактовалась бы не как инструмент эффективной реализации интересов клиента, а как способ реализации уважения к его достоинству. Так же и вознаграждение предстало бы не следствием отношений контракта, а способом реализации уважения к достоинству профессионала.

Какие следствия вытекают из осуществления данного подхода? Цитированный выше Koehn полагает, что «если профессиональная этика призвана иметь какой-либо практический эффект, она должна быть так или иначе «подключена» к общественной этике»59. Поэтому, продолжает он, «осмысление профессиональной этики как спецификации обычной морали, выглядит привлекательной позицией»60. Но тогда встает вопрос о специфичности такой этики, а именно считать ли ее простым продолжением и конкретизацией обычной морали либо особым разделом этики со своими специфическими правилами и требованиями?

Другой вопрос также возникает в данном контексте. Если даже считать профессиональную этику спецификацией обычной морали, то можно ли говорить о типах такой спецификации в зависимости от характера целей профессиональной деятельности. Так, мы можем рассматривать действия юриста или врача как пути реализации общих моральных требований, но вряд ли бизнес или научное познание могут быть так истолкованы. Ведь с проблемой сохранения или реализации уважения к личности они могут столкнуться лишь в ходе осуществления своих целей либо в последствиях их воплощения.

Тогда резонно предположить следующее. Во-первых, именно в этих видах деятельности (там, где коммуникация не является прямой целью) можно ожидать наличия специфичных правил, призванных обеспечить их эффективность. Например, запрет на плагиат вряд ли имеет смысл за пределами профессиональной деятельности. Но тогда в рамках деонтологии кантовского типа следует считать их квази-этикой. Во-вторых, стоит полагать наличие двух типов правил в рамках профессиональной этики. Первый призван обеспечивать реализацию эффективности данного вида действий и поэтому несколько условно может быть назван набором внутренних правил или микро-этикой61. Второй призван согласовать данный вид деятельности с обычной моралью и может быть назван набором внешних правил или макро-этикой62. В-третьих, резонно установить их иерархию. Как отмечает автор учебника по инженерной этике, в реализации ответственности профессиональный этический код отдает приоритет общественной безопасности и защите окружающей среды в сравнении с индивидуальными интересами или интересами работников компании63. Иначе говоря, правила макро-этики следует считать базисными, а правила микро-этики им подчиненными.

В-четвертых, резонно ожидать разных способы функционирования правил в выделенных двух типах профессиональных этик. Там, где профессиональная этика выступает спецификацией обычной морали, там ее правила будут напрямую способствовать реализации общих моральных требований, а функцию ограничения выполнять по отношению к привходящим факторам (жажда власти, обогащения, амбиций). Там, где цели профессиональной деятельности прямо не связаны с коммуникативными отношениями, там в противоречие будут вступать уже комплексы правил, а именно внешний и внутренний кодексы, и первый по отношению ко второму будет выполнять функцию ограничения, а не его дальнейшего развертывания. Понятно, что если эксперимент выступает способом верификации теории, то с профессиональной точки зрения он должен быть проведен, но вряд ли он будет оправдан, если затрагивает общественную безопасность или безопасность окружающей среды.

Ну и наконец, по отношению к любым типам профессиональных этик возможно говорить о следующем принципе их организации, особенно если виды профессиональной деятельности по своим целям будут не совпадать с требованиями обычной морали. Суть принципа будет заключаться, во-первых, в разделении всех совокупности правил профессиональной морали на две группы: правила, обеспечивающие достижение целей профессиональной деятельности, и правила, согласующие эти цели с требованиями обычной морали. Можно сказать, что принцип предлагает определенный способ как группировки, так и разделения всей совокупности возможных профессиональных требований. Во-вторых, принцип предполагает распределение приоритетов, а именно отдать приоритет следованию правилам макро-этики, что естественно дает основания как для принятия решений, так и для решения возможных дилемм. Соответственно данный принцип формирует саму методологию осмысления профессиональной деятельности и профессиональной этики с позиций, что нужно делать, чтобы хорошо делать свое дело, и что нужно делать, что его исполнение не порождало конфликт с обшими моральными ценностями.

На основании предложенных рассуждений представляется возможным оговорить возможные способы взаимодействия профессиональной и прикладной этики. Андрей Сычев справедливо указывает, что «задачей профессионала (эксперта) является разъяснение всех конкретных особенностей проблемы и вынесение вердикта, но не ценностного суждения, а заключения о фактах как таковых»64. Иначе говоря, профессионал является специалистом не в этике, а в своем виде деятельности. Поэтому, если рассматривать принятие морального решения как коллективное действие, но с функциональным распределением ролей, то резонно профессионалу отвести именно такую роль. Это не исключает его участия в вынесении ценностного суждения, но уже как заинтересованного гражданина.

Но что касается тогда роли профессиональной этики? Если ее правила представляют собой разрыв с требованиями обычной морали, то они ничем не могут помочь в решении тех или иных моральных проблем. Для специалиста в этике они (действия или рассуждения в соответствии с профессиональным этическим стандартом) скорее будут играть роль симптома или положения дел, сложившегося в профессиональных нравах в том или ином виде деятельности. Поэтому те или иные ценностные суждения, выносимые ими, здесь будут индикатором того, как видится ситуация с той или иной позиции, представленной при коллективном обсуждении, а значит совокупностью тех факторов, которые следует учесть при принятии решения.

Ну и наконец, если профессиональная этика согласована с обычной моралью, то и это не означает, что решение тех или иных моральных проблем или дилемм должно быть в компетенции только членов профессионального сообщества. Любые правила вырабатываются, чтобы регулировать типичные ситуации. Но моральная проблема потому и является проблемой, что не решается простым применением общего правила к частному случаю. Поэтому она предполагает коллективное обсуждение с распределением ролей, в частности с участием специалиста по этике. Резонно предположить, что вклад профессионала как специалиста в такой ситуации будет складываться, во-первых, из прояснения обстоятельств дела, которые понятны только эксперту (или совокупности экспертов, если у них есть разногласия по этому поводу), а, во-вторых, из привлечения его собственного опыта столкновения с различными нетипичными случаями. Кроме того, столь же резонно предположить, что модель решения таких проблем будет способствовать развитию и обогащению самих профессиональных этических кодексов.

Литература

  1. Barry N. Ethics, conventions and capitalism // B.Griffiths, R.A.Sirico, N.Barry, F.Field. Capitalism, Morality and Markets. The Institute of Economic Affairs. 2001. P. 57-78.
  2. Bayertz K. Self-Enlightment of Applied Ethics // Public reason and Applied Ethics: the Ways of Practical reason in Pluralistic Society / ed. by A.Cortina, D. Garsia-Marza, J.Conill. Ashgate Publishing, Ltd. 2008. P. 33-48.
  3. Beauchamp T.L. The Nature of Applied Ethics // A Companion to Applied Ethics / ed. by R.G. Frey, Ch.H. Wellman. Blackwell Publishing Ltd. 2003. P. 1-16.
  4. Cortina A. The Public task of Applied Ethics: Transnational Civic Ethics // Public reason and Applied Ethics: the Ways of Practical reason in Pluralistic Society / ed. by A. Cortina, D. Garsia-Marza, J. Conill. Ashgate Publishing, Ltd., 2008. P. 9 – 32.
  5. Collste G. Applied and Professional Ethics – an Introduction // Perspectives on Applied Ethics /ed. by G. Collste. Studies in Applied Ethics. Linköping. 2007. P. 22-38.
  6. Davson-Galle P. Reason and professional ethics. Ashgate Publishing Limited. 2009.
  7. Ethics / edited by John Roth. Revised Edition. Salem Press, Inc. Vol. 1 (Abelard, Peter - Genocide, frustration-aggression theory of). 1994.
  8. Griffiths B. The business corporation as a moral community // B.Griffiths, R.A.Sirico, N.Barry, F.Field. Capitalism, Morality and Markets. The Institute of Economic Affairs. 2001. P. 17-40.
  9. Koehn D. The Ground of Professional Ethics. Routledge. 1994.
  10. McDowell B. Ethics and excuses: the crisis in professional responsibility. Quorum Books. 2000.
  11. Morscher E., Neumaier O., Simons P.M. Introduction: on Applying Ethics // Applied Ethics in a Troubled World /ed. by E. Morscher, O. Neumaier, Peter M. Simons. Kluwer Academic Publisher, 1998. P. IX-XXI.
  12. Naagarazan R.S. A textbook on Professional Ethics and Human values. New Age International Ltd. 2006.
  13. Newton L. Ethical Decision Making: Introduction to Cases and Concepts in Ethics. Springer. 2013.
  14. Werhane P. H., Freeman R E. Business Ethics // A Companion to Applied Ethics / ed. by R.G. Frey, Ch.H.Wellman. Blackwell Publishing Ltd. 2003. P. 537-551.
  15. Апресян Р.Г. Вид на профессиональную этику // Общепрофессиональная этика. Ведомости. Вып. 25 / Под ред. В.И.Бакштановского, Н.Н.Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ. 2004. С.166-187.
  16. Бакштановский В.И., Согомонов Ю.В. Общепрофессиональная этика: концептуальный замысел // Общепрофессиональная этика. Ведомости. Вып. 25 / Под ред. В.И.Бакштановского, Н.Н.Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ. 2004. С.6-152.
  17. Гусейнов А.А. размышления о прикладной этике // Общепрофессиональная этика. Ведомости. Вып. 25 / Под ред. В.И.Бакштановского, Н.Н.Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ. 2004. С. 153-165.
  18. Демина Н.В. Концепция этоса науки: Мертон и другие в поисках социальной геометрии норм // Социологический журнал. № 4. 2005. С. 6-47.
  19. Кант И. Основы метафизики нравственности // И. Кант. Критика практического разума. СПб. Наука. 1995. С. 53- 119.
  20. Коновалова Л.В. Прикладная этика. Выпуск 1: Биоэтика и экоэтика. М.: ИФ РАН. 1998. [Электронный ресурс]: URL: http://philosophy.ru/iphras/library/konov.html (дата обращения: 24.11. 2014).
  21. Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: ACT: ACT МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ. 2006.
  22. Сычев А.А. «В ситуации “пролиферации теорий” основой становятся наиболее оригинальные, далеко отстоящие от общепринятых идей» // Парадигмы прикладной этики. Ведомости. Вып. 35, специальный / Под ред. В.И.Бакштановского, Н.Н.Карнаухова. Тюмень: НИИ ПЭ. 2009. С. 68-82. 

Добавить комментарий

Комментарии подвержены модерации. Администратор оставляет за собой право не публиковать комментарий (как правило без объяснения причин. Хотите знать почему? Пишите реальный e-mail)


Защитный код
Обновить