Объективность исторического знания: конструктивистский взгляд

Для прояснения позиции сведем все многообразие взглядов на историческое знание к двум исследовательским программам: реализму и конструктивизму. Оставим в стороне вопросы как о сложности и неоднозначности взглядов отдельных исследователей или школ, так и о возможности третьего пути в виде компромисса между данными позициями. Тогда резонно предположить, что реалистский подход должен исходить из тезиса, что задача исторического знания заключается в истинном описании действительно случившегося в прошлом [15, р. 1]. При этом сторонники данного подхода вполне могут допускать, что знание в нарративной форме, к примеру, может являться конструкцией [12, р. 33], что т.н. исторический факт создается из источников [15, р. 4]. Поэтому, как правомерно было замечено, «нет ничего в таком описании исторической практики, что вызвало бы возражения реалиста» [15, р. 4]. Пока исследователь явно или неявно (хотя может декларировать иной подход) предполагает, что созданная им историческая картина надежна потому, что правильно воспроизводит историческую действительность, пока он использует дискурс, основанный на использовании таких понятий как «репрезентация», «историческая реальность», «как было на самом деле», «соответствие факта исторической действительности», он остается на реалистских позициях.

Эти соображения необходимы нам не только для того воспроизведения позиции конструктивизма, но и для ее прояснения. Когда вышеупомянутый Patrick Nowell-Smith утверждает, воспроизводя мысль Майкла Оукшотта, что конструктивизм исходит из тезиса, что история есть то, во что свидетельства обязывают нас верить [12, р. 1], то сильно упрощает его положения, облегчая уязвимость для критики. Рискнем утверждать, что вышеупомянутая установка является лишь следствием конструктивистского подхода. Полагаем, что конструктивизм лучше трактовать как позицию, исходящую из трактовки истории как вида знания, которое возникает не в силу факта существования прошлого, а для удовлетворения тех или иных социально-культурных потребностей, и измеряется тем, насколько им соответствует. Оппонент может сказать, что такой подход оставляет нас беззащитными перед возможностью фальсификаций и манипуляций. Правда, в ответ можно было бы возразить, что требование соответствия исторической реальности нам ничем не поможет в создании возможной преграды. Если сама реальность создается из «источников», то вряд ли может быть критерием их отбора. Поэтому, как справедливо было отмечено, «применение корреспондентской концепции истины приводит к появлению и борьбе конкурирующих и во многом равноправных концепций, где сложно отдать предпочтение какой-нибудь одной по представленному результату, т.к. верифицировать их взгляды уже не удастся» [6, с. 353].

Поэтому программа конструктивизма должна начинаться не с утверждения об отсутствии прямого доступа к исторической реальности, а с критического анализа характера наших социально-культурных потребностей. Если полагать, что история, как и сама востребованность различения настоящего, прошлого и будущего, обусловлена не фактом их различия, а нашими потребностями, то надлежит поставить вопрос не о том, почему мы вообще обращаемся и можем обращаться к прошлому, а о том, что делает такое обращение необходимым, какие вещи, насущные для нас, нельзя реализовать (или проблематично это сделать), если не создать определенную концепцию прошлого. Общим следствием становится «темпоральность, человекоразмерность, текстуальность, многомерность, зависимость от субъективного опыта» [9, с. 145]. Но стоит сказать более точнее. Эти потребности или способ их реализации должны быть таковы, чтобы создаваемая нами версия (версии) прошлого заставляла нас быть максимально чувствительными к тому, что от него осталось. Говоря иначе, первоочередная задача заключается в определении таких культурных потребностей, которые заставляли бы нас быть эпистемологически честными, т.е. взвешивать все возможные «за» и «против». Можно назвать это первым условием обеспечения надежности исторического знания.

В этом смысл примечателен строй рассуждений незаслуженно обойденного вниманием Болингброка. Свое первое письмо он не случайно начинает с перечисления и критического анализа мотивов, которые могут побуждать к изучению истории. Его оценки таких мотивов строятся именно на определении степени значимости истории. Так, «одни читают жизнеописания Аристида или Фокиона, Эпаминонда или Сципиона, Александра или Цезаря так же, …как они когда то читали сказку о семи храбрых рыцарях» [3, с. 7]. Но, как отмечает он, природа дала нам любознательность не для того, чтобы ее удовлетворение «стало главной, еще менее – единственной целью…» [3, с. 11]. Тезис автора о том, что истинная и надлежащая цель применения ума состоит в том, чтобы постоянно совершенствовать личную и общественную добродетель [3, с. 11], обретает не только этический, но и эпистемологический смысл. Болингброк посвящает специальное рассуждение роли опыта в формировании личности и отмечает, что хотя опыт и важен, но «вдвойне несовершенен: мы рождаемся слишком поздно, для того чтобы видеть начало, и умираем слишком рано, чтобы видеть конец многих явлений. История восполняет оба эти недостатка» [3, с. 20]. Собственно сам ход размышлений автора призван найти основания для значимости истории именно в характере необходимых социальных задач. К этому стоит добавить, что сама природа общественных добродетелей предполагает обращение к истории, поскольку направлена на объекты (государство, к примеру), выходящие за пределы отдельных человеческих жизней.

Если это так, то, прежде всего, стоит предположить, что есть задачи (или способы решения этих задач), для решения которых историческое знание либо в принципе непригодно, либо становится уязвимым для идеологической оккупации. Возможно утверждать, что такая ситуация складывается всякий раз, когда прошлое используется для обоснования современности, а именно для иллюстрации, подтверждения или оправдания чьи-либо прав или притязаний на что-либо, чей-либо приоритета, наличного положения дел, ценностных установок. Причина в том, что такой подход сомнителен уже потому, что принимает за непроблематичную установку то, что само нуждается в доказательстве, а именно тождество (или непрерывность) прошлого и настоящего. В качестве эпистемологического следствия он предполагал бы лишь поиск или видение свидетельств в свете «за».

Тогда стоит допустить, что чувствительность к разнообразию свидетельств будет задаваться скорее допущением нашей дистанции от прошлого. Это означает не столько утверждения чуждости прошлого нам, сколько понимания, что нечто становится прошлым в силу не хронологической удаленности, а своей завершенности. Резонно утверждать, что помыслить нечто завершившимся значит допустить, что цели и задачи (или способы их достижения), которые ставились историческими субъектами, утратили свою привлекательность или ценность в силу нежелательных последствий, ими порожденных, или обстоятельств, ими неучтенных. Как известно, знаменитый Гегель назвал когда-то такой способ видения «хитростью разума» [4, с. 84]. 

Но этот способ видения задает определенную эпистемологическую позицию: осмысливать прошлое в свете последствий, им порожденных. Суть ее была выражена Артуром Данто. В своем знаменитом труде он весьма проницательно заметил, что неспособность определить подлинное значение своих действий связано не с отсутствием более тонких инструментов, чтобы его заметить, а с тем, что само это значение можно обнаружить только в свете будущих событий [5, с. 266]. Здесь стоит указать, прежде всего, что это не значит всегда писать о последствиях. Дело в полагании определенного контекста. Также суть, конечно, не в изменении характера оценок прошлого, а в определении того, как будут интерпретироваться те или иные объекты и какие объекты прошлого станут предметом исследовательского внимания. Ну и наконец, очевидно, что только современность может предоставить такую точку зрения.

Собственно говоря, данная эпистемологическая позиция и становится основанием для конструктивизма, поскольку предполагает, что мы не можем сопоставить наши высказывания с внелингвистическим референтом не только в силу общей опосредованности нашего отношения к миру, а еще и потому, что историческая мысль становится возможной только тогда, когда те или иные объекты исчезнут. Тем самым, конструктивистская позиция приобретает осмысленность и определенность, когда конституируется наличием взгляда, который в принципе невозможен (и не нужен!) для современников описываемых событий. Только событийная или политическая история создают иллюзию возможности объективизма в реалистском духе. Тогда ненаблюдаемость изучаемых объектов, а также фрагментированность свидетельств о них, надлежит считать лишь следствием конструктивистской позиции, а не основанием для нее. Ведь тот, кто находится внутри происходящих событий (или процессов) и еще не достиг их финала, не может не только с уверенностью судить, что имело отношение к делу, но определять, что стало сутью самого дела.

Задачи статьи не предполагают развернутого рассмотрения сформулированных выше тезисов, а являются, скорее, методологическими установками, как и где искать основания для ценности истории. Здесь они будут играть роль контекста или рамок, внутри которых можно разворачивать подход конструктивизма к проблеме достоверности исторического знания.

Если двигаться в этом направлении, то резонно предположить, что исходным инструментом будет являться не столько работа памяти или методы анализа сохранившихся свидетельств, сколько деятельность воображения, которое Робин Джордж Коллингвуд называл «конструктивным» и подчеркивал, что оно имеет «не орнаментальный, а структурный характер» [7, с. 230], поскольку предназначено не для украшения сухого текста для облегчения восприятия, а для обеспечения целостности и завершенности исторического нарратива. При этом следует отметить, что работа воображения не сводится только к достраиванию исследуемого объекта до полноты, если сведения о нем дошли до нас лишь в обрывках. Его принципиальная роль заключается в создании идеи той целостности, с позиций которой прошлое будет читаться. Так, если мы полагаем по последствиям, что дела пошли не так, как ожидалось или замышлялось, то резонно предложить, что либо инструменты, либо цели и замыслы оказались непригодными. Тогда именно идея становится основанием и способом для переписывания или перепрочтения сути произшедшего.

Можно сказать кантовским языком, что по отношению к фактам такая идея приобретает конститутивный, а по отношению к источникам – регулятивный характер. Факты создаются, источники отбираются. Поэтому исторический факт для конструктивизма является не предпосылкой или фундаментом, а результатом исследования. При этом «факты становятся независимыми от действий ученых именно потому, что ученые работают и работают хорошо» [8, с. 375]. Иначе говоря, автономия факта создается благодаря скрупулезной и разносторонней деятельности исследователя. Соответственно утрачивает свой смысл разделение как операций создания факта и их синтеза, так и операций описания и объяснения (или интерпретации). Понятно также, что в контексте конструктивизма не встает проблема референции в традиционном смысле слова. Если же оставить употребление этого термина, то можно утверждать, что референтом становятся потребности современности в соответствующей их интерпретации.

Понятно, что говорить о референте такого рода возможно лишь по отношению к общей концепции истории. Но она же создает основания для подхода, который с легкой руки Пола Фейерабенда получил обозначение «пролиферация». Как отметил Фейерабенд, «изобретение и разработка альтернатив предшествуют производству опровергающих фактов» [10, с. 173]. Иначе говоря, для конструктивизма референция обеспечивается лишь отношением одной исторической картины к другой. Как правомерно отметил Франклин Анкерсмит, «поиск наиболее объективного нарратива… напоминает выбор наилучшей звуковоспроизводящей аппаратуры: мы не сравниваем эту аппаратуру с тем, что мы действительно слышим в концертном зале, мы сравниваем ее с другой аппаратурой» [1, с. 343]. Если это так, то «пролиферация» исторических нарративов является не следствием общей толерантности научного сообщества или снижения их требовательности, а, напротив, необходимым условием возможности делать выбор. Как говорится, иметь лишь одно описание значит не иметь ни одного.

Если встает вопрос, как такое размножение исторических нарративов может обеспечить надежность исторического знания, то ответ прост. Иллюзия бескрайнего релятивизма возникает лишь при сохранении традиционного подхода к формату исторических нарративов. Луис Минк обозначил такой подход термином «нерасказанная история». Он «состоит в том, чтобы открыть такую нерассказанную историю или часть ее и пересказать ее пусть в сокращенной или отредактированной форме… Историк находит историю уже скрытой в данных, которые являются ее доказательствами; его креативность заключается в открытии исследовательских техник для ее экспликации» [14, р. 188]. Ролан Барт обозначал такой подход продуктом референциальной иллюзии, «поскольку историк здесь делает вид, будто предоставляет говорить самому референту» [2, с. 432]. Поэтому «статус исторического дискурса всегда и всюду утвердительный, констатирующий» [2, с. 435]. Причина в том, что свою работу историки продолжают строить не как дискуссию с оппонентами, а как изложение самой, так сказать, исторической реальности. Они описывают, а не рассуждают, повествуют, а не доказывают. Поэтому «происходит сдвиг всего дискурса к самому высказыванию и даже (в случае историка) к референту; взять на себя ответственность за высказывание некому» [2, с. 435]. Иначе говоря, в типичном историческом тексте зачастую и по сей день отсутствуют маркеры акта высказывания типа «логично предположить», «по нашему (или моему) мнению данные аргументы не убедительны, потому что…», «следовательно», «наша гипотеза подтверждается» и т.д.

Эти рассуждения позволяет выдвинуть еще один тезис об условиях и способам обеспечения надежности исторического знания. Суть в том, что исторический текст должен строиться не как нарратив, «корректно сообщающий всякую мало-мальски ценную информацию, содержащуюся в архивах по тому или иному аспекту прошлого» [1, с. 83], а как эксплицитное выдвижение и доказательство какой-либо гипотезы. Такой подход обеспечит соответствующую организацию используемого материала или формат текста вне зависимости от намерений его автора. Недаром Алан Мегилл отметил, что «информация становится свидетельством, когда используется в качестве аргумента, который старается показать, что используемая информация поддерживает или опровергает некоторое утверждение» [13, р. 11].

Тем самым конструктивизм позволяет перевести возможную полемику и дискуссии в сфере исторического познания в рамки более доступные и более операциональные для сообщества историков. Речь идет об изменении характера аргументации, а именно апелляции не к «реальности», а к источникам, и демонстрации характера работы с ними. Иначе говоря, конструктивизм заставляет историка сделать тайное явным, требуя от него, так сказать, открыть дверь в свою лабораторию. Более того, он позволяет расширить ассортимент критической аргументации, выводя его за пределы дискуссий по поводу масштабов использования источниковой базы и принуждая дискутирующие стороны обратить внимание на способы конфигурации эмпирического материала, сюжетопорождающие структуры, формы присутствия тех или иных риторических фигур, место нарратора и т.д.

Если же говорить о роли риторики, то оно определяется не потребностью сделать текст привлекательным для широкого читателя, а характером гипотезы, которая по способу проявления оригинальности может быть только метафорой и ничем иным. Что касается места аналитических процедур, то оно обусловливается необходимостью интерпретации метафоры и введения процедур доказательства предложенной трактовки. Рискнем утверждать, что именно такой способ подачи исторического материала является действительным выражением той научности, которая возможна и необходима для гуманитарной сферы.

Отсюда вытекает еще одно следствие. В историческом дискурсе, организованном как выдвижение и доказательство гипотез, нет и не возможен как решающий аргумент так и однотипный характер аргументации (опора только на источник). Это, во-первых, противоречит статусу источников, которые, как когда-то отмечал еще Коллингвуд, могут быть лишь основанием для мысли, а не способом ее завершения. Во-вторых, это связано со статусом самого текста. Его референтом могут выступать лишь другие такие же тексты. Поэтому в нем все имеет значение и все может стать предметом критики: полнота источников, характер аргументов, композиция и т.д. Ну и наконец, еще один фактор, который по праву можно считать еще одним условием и способом обеспечения надежности исторического знания, здесь вступает в игру.

История творится не отдельным историком, поскольку ни один отдельный автор не в состоянии исчерпать весь актуальный и потенциальный набор как свидетельств, так и способов их интерпретации. Она творится сообществом историков. Это означает, прежде всего, что историки не могут обратиться к какой-либо внешней инстанции для доказательства надежности своих изысканий. Как отмечал Коллингвуд, все данные «историческая мысль получает сама от себя» [7, с. 232]. Утверждение, что тот или иной тезис соответствуют самой исторической реальности, может быть лишь заклинанием. Поэтому, говоря языком социологов науки, контекст открытия здесь тождественен контексту признания и легитимации, а именно только признание сообществом превращает ту или иную продукцию в знание.

Этот аспект позволяет понять еще одну сторону коллективности исторического творчества. Суть ее не в том, что что каждый вносит свой готовый кирпич в построение здания исторического целого. Только в коммуникации, понятой как открытая полемика и дискуссия, а значит как процесс, возможно не только признание, но и само создание того или иного продукта. Каждый вносит свой вклад в строение исторического целого (того или иного продукта) своими аргументами «за» или «против», своими уточнениями той или иной версии. Таким образом коммуникация по отношению к производству знания выполняет конститутивную функцию, реализуя к тому же общенаучное требование рациональности. Она заставляет исследователя быть чувствительным к самому факту наличия аргументативных процедур. Тогда если использовать тезис Анкерсмита о таком критерии объективности для исторических нарративов, как более «широкая область значения» [1, с. 344], то можно сказать, что суть ее в более широком и убедительном характере аргументации в пользу той, а не иной позиции.

Резонно предположить, что любой иной способ построения научного текста такую коммуникацию либо затрудняет, либо разрывает, поскольку читатель и потенциальный ее участник утрачивает основания для определения, чем данный продукт предпочтительнее, чем иные. Тогда неспособность и невозможность реализовать аргументативные процедуры фактически сводит текст лишь к информативному шуму. Но в таком случае сбой в коммуникации мы можем идентифицировать как сбой в опознании научности производимой продукции. Ведь даже если выдвинутая точка зрения оригинальна и претендует на приращение знания, то опознание самой оригинальности возможно лишь помещением ее в вышеописанный коммуникативный контекст.

Крис Лоренц писал, что творцы метафорического поворота в истории, а именно Хайден Уайт, Анкерсмит и иже с ними, предали забвению «тривиальный, но фундаментальный факт, что история в противоположность всей художественной литературе всегда говорит о том, что находится за пределами текста, а именно о реальном прошлом» [11, р. 324]. Действительно, вполне можно говорить о том, что посредством исторических повествований создается историческая реальность. Но проблема в том, что этот тезис нам ничем не может помочь в опознании и расширении тех процедур, посредством которых создается историческое знание. Все остается на своих местах. Только определение тех культурных потребностей, что делают нас чувствительными к богатству и альтернативности источников, только поиск нарративных форматов, позволяющих превратить свидетельства в основания для аргументации, только дисциплинарный контроль или коммуникация способны обеспечить ту степень надежности знания, которая нам по силах. Ну а как заметил Фейерабенд, «в то же самое время очевидно, что этот видимый успех никоим образом нельзя рассматривать как признак истинности и соответствия с природой» [10. с. 175]. Применительно к историческому познанию, такое положение дел обусловлено еще и тем, что всякий раз, когда с течением времени вскрываются все новые и новые последствия действий тех или иных акторов, приходится ставить под сомнение надежность построенных когда-то картин.

Список литературы:

1. Анкерсмит Ф. Нарративная логика. Семантический анализ языка историков. – М.: Идея-Пресс, 2003. – 360 с.
2. Барт Р. Дискурс истории // Р. Барт. Система моды. Статьи по семиотике культуры. – М.: Издательство им. Сабашниковых, 2003. – С. 427–441.
3. Болингброк. Письма об изучении и пользе истории. – М.: Наука, 1978. – 360 с.
4. Гегель Г.В.Ф. Лекции по философии истории. – СПб.: Наука, 1993. – 480 с.
5. Данто А. Аналитическая философия истории. – М.: Идея-Пресс, 2002. – 292 с.
6. Калашников С.С. Проблемы реализации корреспондентской концепции истины в исторических исследованиях // Философия и методология истории. Сборник научных статей IV Всероссийской научной конференции (Коломна, 28-29 октября 2011 г.). – Коломна: МГОСТИ, 2011. – С. 349–353.
7. Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. – М.: Наука, 1980. – 486 с.
8. Латур Б. Надежды конструктивизма // Социология вещей. Сборник статей / Под ред. В. Вахштайна. – М.: Издательский дом «Территория будущего», 2006. – С. 365 – 389.
9. Линченко А.А. Целостность исторического сознания: вопросы истории и методологии. Воронеж: Воронежский государственный педагогический университет, 2014. – 248 с.
10. Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. – М.: Прогресс, 1986. – 544 с.
11. Lorenz Chris. Can Histories be True? Narrativism, Positivism, and the "Metaphorical Turn" // History and Theory. – October 1998. – Vol. 37. – №. 3. – P. 309–329.
12. McCullagh C.B. The Truth of Historical Narratives // History and Theory. – December 1987. – Vol. 26. – № 4. – Beiheft 26: The Representation of Historical Events. – P. 30–46.
13. Megill A. Historical Knowledge, Historical Error: а Contemporary Guide to Practice. – Univ. of Chicago Press. 2007. – 270 p.
14. Mink L. O. Historical Understanding. – Cornell Univ. Press, 1987. – 294 p.
15. Nowell-Smith P. H. The Constructionist Theory of History// History and Theory. – December 1977. – Vol. 16. – № 4. – Beiheft 16: The Constitution of the Historical Past. – P. 1–28.

Добавить комментарий

Комментарии подвержены модерации. Администратор оставляет за собой право не публиковать комментарий (как правило без объяснения причин. Хотите знать почему? Пишите реальный e-mail)


Защитный код
Обновить