Сущность и значение исторического знания в современном мире в контексте образовательной ситуации

Заголовок статьи предполагает, что существует историческое знание, что оно играет какое-то значение для человека и общества и что определение ситуации как современной предполагает какие-то изменения в сущности и значении исторического знания. А кроме того предполагается, что изменение в значении исторического знания может как-то сказаться в системе нашего образования, если последнее понимать в достаточно широком смысле, т.е. как подготовку человека для жизни в современном типе цивилизаций. С какого из этих пунктов следует начать рассуждение? Попробуем обратиться к жизненному опыту и в нем обнаружить возможные плоды столкновения с тем, что мы называем историей. Конечно, можно возразить против начинания с этого пункта. Автор апеллирует к жизненному опыту как к некоторому источнику для понимания существа и назначения исторического знания, но откуда он знает, что жизненные опыты разных людей совпадают. Не будет ли на самом деле такое утверждение фактически описанием субъективных пристрастий автора статьи. На это мы скажем следующее. Во-первых, мы предпримем рассуждение, а оно предполагает логику, т.е. связь, где последующее с неизбежностью вытекает из предыдущего. И дело читателя определить, состоялась ли такая связь. Во-вторых, мы будем стараться точнее определять содержание употребляемых понятий или прояснять смысл используемых ключевых слов. Это конкретизирует первый пункт, потому что какое последующее будет вытекать из предыдущего зависит от определения этого предыдущего. Ясно, что если мы будем, например, утверждать, что история говорит о прошлом, то из этого с необходимостью вытекает, что она не может говорить о настоящем. В-третьих, понятно, что определения, которые будет давать автор, могут не совпадать с определениями, которые встречаются в рассуждениях других авторов об истории. Это верно, и отдельной задачей будет в дальнейшем демонстрация предпочтительности определений, применяемых автором статьи. А кроме того, ведь ни один человек не может претендовать на абсолютность своих выводов. Но важно, чтобы опыт автора нашел точки соприкосновения с опытом читателя. Не все в мире мы можем открыть сами, поэтому мы обращаемся к тем проектам, что предлагают нам другие, и если находим в них созвучие нашим стремлениям или не находим оснований возразить тем доводам, что приводятся в них, то можем считать эти условия достаточными для убедительности. А в четвертых, обращение к жизненному опыту как к начальной точке рассуждений в немалой степени носит характер методического приема. Ведь только то, что связано с нашими переживаниями, задевает нас, а всякое отвлеченное рассуждение обычно оставляет равнодушным. Поэтому в собственном жизненном опыте мы можем не сталкиваться с тем историческим знанием, к которому мы привыкли и которое приобрели в школе. Но может быть мы обнаружим в своем опыте что-то очень близкое к истории. А кроме того, будем иметь в виду, что жизненный опыт - это не только опыт переживаний и ситуаций, но и накопленный культурный багаж. Т.е. мы имеем какие-то представления об истории, о логичности рассуждения, о критериях научного знания и т.д. Последнее облегчает нашу задачу, т.к. связывает четвертый пункт с первым.

Нетрудно заметить, что как только мы начинаем говорить об истории, то связываем представление о ней с такими словами как “прошлое”, “память”, “время”. Если попытаться давать определение истории, то на ум начинают приходить такие выражения, как “сообщение о прошлом” или “воспоминание о прошлом". Понятно, что у нас есть некоторые представления о том, что есть прошлое, которыми мы пользуемся, когда употребляем это слово. Опять-таки, не будем искать специальных определений, а попытаемся выйти к ним на основании имеющегося опыта употребления этих слов. Будем снова рассматривать это методическим приемом. Нетрудно заметить, что уже в негативном отношении смысл каждого слова определяется посредством границы, отделяющей его от смыслов других слов. Иначе говоря, мы легко можем установить, что “прошлое” - это не “настоящее” или “будущее”, т.е. смысл слова “прошлое” должен быть иным, чем смысл слова “настоящее”, например. Понятно, что если мы будем их смешивать, то никогда не получим последовательного и однозначного рассуждения.

Мы отделили смысловые границы, но еще ничего не сделали для положительного определения. Правомерно утверждать, что настоящее говорит о том, что есть, а прошлое - о том, чего уже нет. Но справедливо спросить, как же можно изучать то, чего нет. Это уже основание для нас, чтобы наполнить смысл или содержание слова “прошлое” новыми определениями. Кроме того, мы видим, что наше рассуждение даже позволяет сформировать метод, с помощью которого можно прибавлять определения к уже имеющимся. Как только мы ввели первый признак, то столкнулись с проблемой. Чтобы ее решить, мы выдвинули гипотезу о том, что следует вводить новые признаки, уточняющие содержание слова “прошлое”. Что же получили? Прежде всего, наше слово “прошлое” стало превращаться в понятие, т.е. получать определенное содержание или список признаков, посредством которых мы стали одни предметы отделять от других. Во-вторых, основанием для создания и пополнения списка признаков стало применение этого понятия к решению каких-либо проблем. Наблюдательный читатель может предположить, что, видимо, и само слово “прошлое” является признаком в содержании какого-то более общего понятия (можно предположить, что таким понятием является понятие “времени”), которое тоже когда-то было введено для решения какой-либо задачи. Такой способ, ставящий содержание понятия в зависимость от его применения, можно назвать “прагматическим”. Не будем видеть в этом слове негативных оттенков, связывающих прагматику с эгоизмом. Ведь и человек, который пытается помочь другу вместо того, чтобы рассуждать о том, стоит ли это делать, также является прагматиком. Однако могут спросить: “А существуют ли другие методы, может быть более эффективные?” К сомнению такого рода позже стоит вернуться. Возможно, что мы обнаружим более тесную связь истории и прагматического метода, чем кажется на первый взгляд. Во всяком случае оказалось, что наши первые и кажущиеся так сказать естественными представления об истории не так уже просты. Они возникли и возникли в связи с решением определенных проблем.

Но пусть даже и так. Остается другая задача. В каком направлении и до каких пор мы будем уточнять содержание понятия “прошлое”? Ответ лежит в самом характере нашей проблемы. Мы ведь стали говорить об истории. Воспользуемся прагматическим методом. Очевидно, что само понятие “история” родилось в ситуации решения некоторой задачи. Очевидно, что уточнение содержания этого понятия также было связано с решением определенных задач. Но каких? Искомое нами понятие истории, как и любое другое понятие, должно иметь границы, отделяющие его от других понятий. Наш жизненный опыт, а точнее наш культурный опыт, подсказывает нам, что различение родилось в противопоставлении наук, изучающих природу, и наук, изучающих жизнь общества, или наук естественных и гуманитарных. Возможно, что элементы исторического знания при более пристальном осмотре мы обнаружим и в естественных науках. Пусть так. Но согласимся с тем, что если историческое знание есть, то оно должно обладать специфическими признаками, отличающими его от других видов знания.

Прагматический метод подсказывает нам еще один критерий, по которому мы будем судить о тех признаках, которыми должно обладать содержание понятия “история”. Мы уже увидели, что содержание определяется применением. По-другому мы можем сказать так, что историческое знание или определенное представление об истории является средством для решения каких-либо проблем. Понятно, что если мы неправильно выберем средство, то не достигнем поставленной цели. т.е. решения нашей проблемы. Значит искомое нами средство должно обладать признаком необходимости, а не случайности. Необходимость эта, как мы видим, особого рода. В основании ее лежит принцип целесообразности, который гласит, что предмет необходим, потому что без него нельзя достичь поставленной цели. Понятно, что характер цели будет определять особенности средств, т.е. в зависимости от цели мы будем выделять в используемом предмете определенные свойства. Если мы знаем, что для постройки дома нужна древесина, то данная цель будет определять выбор свойств дерева, необходимых для ее достижения. Итак, само историческое знание и свойства, которыми оно будет обладать или которыми мы его будем наделять, должно обладать признаком необходимости. Однако резонно заметить, если историческое знание приобретает свои свойства только будучи средством, не может ли получиться так, что окажутся возможными неисторические средства для достижения искомых целей. На это можно ответить следующим образом. Значит наши цели должны быть таковы, чтобы именно историческое знание в определенном его понимании было единственным средством для их решения. Скептик заметит на это: не удаляемся ли мы в своеобразную бесконечность, потому что согласно нашему же методу такие цели сами должны быть необходимы как средство для достижения других целей и так без конца. Может ли быть возможен другой тип необходимости, основанный не на принципе целесообразности, а значит не уводящий нас в эту бесконечность. Внимательный читатель заметит, что мы незаметно удалились за пределы исторического познания и стали искать последние основания, или первопричины, или первоначала любых наших рассуждений. Таким образом, мы вышли к философии и увидели, что наше рассуждение о необходимости исторического знания сделалось философской проблемой. Но более важно для нас то обстоятельство, что поиск условий необходимости исторического знания обращает нас к философии. А если мы будем настаивать, что в современном мире значение исторического знания неизмеримо возросло, то это должно быть связано с принципиальными изменениями в собственно философских представлениях.

Во всяком случае мы приобрели два критерия или требования, которые мы можем предъявлять к любым нашим рассуждениям об истории. Это требование специфичности и необходимости. Они же позволят нам конкретизировать и наши представления о том, что есть прошлое. Мы уже выяснили, что прошлое, как это не удивительно, должно быть чем-то таким, что, с одной стороны, уже прекратило свое существование, но, с другой стороны, каким-то образом все равно продолжает существовать. Общий метод нашего рассуждения остается прежним. Мы проясняем для себя смыслы слов, которыми мы обычно пользуемся без предварительной рефлексии, а потом смотрим, не вступают ли они в конфликт с другими нашими представлениями, т.е. не порождают ли они проблемы. Представим, что мы смотрим на дом и говорим: "Вот здесь сейчас стоит дом". Смело можно утверждать, что в таком случае речь идет о настоящем, т.е. о том, что есть. Если бы мы в течении многих лет приходили и видели, что данный дом также стоит на том же месте, то с удивлением должны были бы констатировать, что такая ситуация должна изменить наши представления о настоящем. Ведь время, которое мы измеряем часами или календарем, изменилось, а о доме мы по-прежнему говорим, что он есть. Получается, что слово “настоящее” оказывается подходящим для того, чтобы говорить о том, что продолжает оставаться неизменным, постоянным хотя бы даже в течение календарного времени.

Допустим, что в определенный момент времени дом разрушили, а мы зафиксировали это обстоятельство словами: “Вот на этом месте стоял дом”. Какое-то состояние длилось и наконец завершилось. Опять-таки нетрудно заметить, что слово “прошлое” , как утверждение о чем-то, что уже не есть, но было, оказывается наиболее уместным. Более того, и это прошлое тоже длилось какое-то календарное время. Мы как-то незаметно стали говорить о времени и даже предполагать какие-то его определения. Из нашего жизненного опыта мы знаем, что со словом “время” связаны представления о длительности, последовательности, необратимости. Со временем мы связали представления о настоящем, прошлом и будущем. Но мы заметили, что чем более мы стали говорить о том, что происходит во времени, тем более стало меняться содержание наших представлений о свойствах и измерениях времени. К этому обстоятельству мы позже вернемся, а пока заметим, что наше “прошлое” стало говорить не просто о том, что не есть, а о том, что было, т.е. имело место.

Если мы будем конкретизировать смысл утверждения о бывшем, то можем заметить, что из известных нам предметов с таким временным оттенком наиболее связаны те, что описываются словами “процессы” и “изменения”. Причем речь должна идти о тех процессах, что имеют начало и конец, а точнее, начались и завершились. Завершенность выступит границей, отделяющей настоящее от прошлого. Можно спросить, а почему нужно начало? Получается, что время имеет начало и конец, а потом наступит безвременье. Нет. Когда мы говорим, что прошлое должно иметь начало, то речь идет о том смысле слова “время”, которое мы употребляем. По смыслу оно должно отличаться от других слов, т.е. “прошлое”, “настоящее” и “будущее” должны описывать именно время, а не пространство, например. Поэтому они должны иметь смысловые границы, и, говоря о “начале” прошлого, мы утверждаем о начале и окончании какого либо процесса, например, этапе первоначального накопления капитала. Ведь если мы определили прошлое как некоторый завершенный процесс, то любой такой конкретный завершенный процесс и будет прошлым.

Нетрудно заметить, что с такой точки зрения “настоящих”, “прошлых”, “будущих” может оказаться очень много. Если мы находимся внутри какого-то длящегося состояния, например индустриального общества, то оно согласно нашему рассуждению будет настоящим, а традиционное общество, соответственно, будет прошлым. Если мы учимся в университете, то учеба в школе для нас является прошлым. При этом для кого-то прошлым является учеба в университете и т.д. Также при этом настоящее как учеба и настоящее как индустриальное общество будут пересекаться. Но более того, ведь и времен оказывается много. Время, которое измеряется часами или такими признаками, как последовательность, необратимость, длительность, не совпадает со временем, которое измеряется “прошлым”, “настоящим” и т.д. Первое время бежит, а второе стоит на месте; первое не имеет границ, а второе имеет. Но и то, и другое есть время. Возмущенный читатель скажет, что это еще за игры. Да это действительно оказалось некоторой игрой, но ведь она была задана принципами нашего прагматического метода. Не надо пугаться этой игры, поскольку для каждой конкретной задачи должны быть свои конкретные средства ее решения, а в данном случае, различные смысловые оттенки внешне одинаковых слов. Пусть так. Тогда может быть есть какое-то привилегированное время, которое действительно является временем, а все остальное только метафорами. Может быть есть вообще какие-то привилегированные смыслы слов, а все остальное является производным и, более того, обусловленным тем, что мы просто никогда не задумывались над тем, что должно быть правильным. Может быть. И мы опять уперлись в философию, т.к. вопрос о том, должно ли быть только одно или должно быть многое и равноправное в своей множественности, является философским, потому что говорит о первопринципе всяческого рассуждения. Ответ на этот вопрос соответственно определяет характер современной мировоззренческой ситуации.
Вернемся к нашему пониманию прошлого. Очевидно, что все то, что остается неизменным или незавершенным, не подходит по смыслу к определению прошлого. Внимательный читатель спросит, а кто определяет эту неизменность или незавершенность. Получается что тот, кто пребывает в настоящем. Но кто в нем находится и что это за настоящее? Согласно нашему предыдущему рассуждению мы усомнились в существовании абсолютного настоящего. Но тогда им являемся мы сами и ситуации, в которых пребываем именно мы. Абсолютной точкой мы быть не можем, т.к. своими действиями завершаем и открываем все новые и новые состояния или, образно говоря, увеличиваем количество прошлого. Кроме того, утверждения о неизменности тех или иных состояний тоже, как минимум, зависят от нас. Мы же не можем поручиться, что известные нам сейчас законы природы абсолютно достоверны, т.к. завтра могут быть проведены эксперименты, их опровергающие. Похоже, что слово “настоящее”, а вместе с ним и “прошлое”, приобретает какой-то новый оттенок, и к нему мы сейчас обратимся. Пока же возмущенный читатель может сказать, а как же вы тогда собираетесь говорить о достоверном знании, если точкой отсчета является такое временное и весьма туманно определенное существо, как “я” или “мы”.

Во всяком случае, наиболее подходящими по смыслу к содержанию понятия “прошлое” оказались всякого рода явления, связанные с действиями, событиями, процессами, имеющими начало и конец. Люди совершают какие-либо действия, виды животных появляются и вымирают, горы превращаются в равнины и т.д. Еще одна тонкость встает в связи с этим рассуждением. Ведь может получиться, что какое-то действие или событие может повторяться неоднократно. И в этом случае мы можем осуществить операцию обобщения и получить то, что мы называем законом, т.е. постоянной, всеобщей и необходимой связью, например, двух предметов. Такую же операцию мы можем произвести и по отношению к разнообразным событиям, выделив в них общий признак. Например, разорение крестьян, обогащение на государственной службе, изнурительный труд и т.д. может рассматриваться как многообразие форм проявления одного и того же процесса “первоначального накопления капитала”. Очевидно, что по смыслу понятия “закон” такая связь не может измеряться меркой прошлого. Ведь прошлое - это то, что прошло, а закон действует и вчера, и сегодня, и завтра, иначе это не закон. Более того, нет и смысла обращать внимание на каждое такое повторяющееся событие, ибо все они похожи друг на друга. В этом случае такие действия становятся как бы настоящим, поскольку они постоянно есть. Кстати еще одним весьма уместным словом для обозначения постоянного может быть слово “структура”. Понятно, что если историю мы связываем с прошлым, то поиск законов или структур не может быть целью исторического исследования.

Но возможна и обратная ситуация. Люди совершают однообразные, повторяющиеся действия, а мы объединяем всю совокупность их действий понятием “рабовладельческое общество” и говорим о нем как о прошлом. Прошлым оно оказывается потому, что завершилось и не более не имеет места. Направление нашего рассуждения показывает нам, что прошлое, чтобы быть прошлым, должно обладать свойством неповторимости и индивидуальности. Выходит, что одни события или действия, хотя и повторяются, но группируются так, что их повторяемость оказывается как-бы внешней стороной. А объединение проводится таким способом, что их так сказать внутренней стороной становится завершенность, уникальность, неповторимость, которую дает именно особый способ их объединения. Получается, что действие, например приход и уход на работу, завершилось, но мы считаем это настоящим, потому что это действие постоянно повторяется. Выходит, что так. Правда мы заметили, что такое происходит, если мы специально не обращаем внимание на каждый наш выход и приход на работу. Если мы обратим внимание на наш последний уход и приход, то он конечно станет прошлым, потому что он завершился и более не повторится именно таким.

Мы как-то незаметно, но и неоднократно, стали говорить о нас как об условии определения границ настоящего и будущего. Даже определение повторяемости и уникальности стало зависимым от нашего внимания и интереса. Последнее наиболее ярко проявилось в ситуации установления законов и индивидуальных процессов, начало и конец которых в календарном времени может быть весьма затянут. Это обстоятельство позволяет посмотреть на ситуацию определения прошлого, настоящего и будущего с другой стороны. До этого мы как бы игнорировали себя, предполагая, что есть сами по себе процессы и структуры, события и состояния, действия и пребывания в пассивности. Порассуждаем еще над этими странными метаморфозами “теперь”, “прежде” и “потом”, имея в виду еще и себя.

Мы смотрим на дом, и в нашем чувственном восприятии дом есть сейчас. Допустим, что дом разрушили. Мы говорим: “Мы помним, что дом был здесь”. Итак, для того, чего сейчас уже нет, у нас есть способ продолжить существование исчезнувшего посредством особой способности, которую мы называем словом “память”. Понятно, что память предполагается для хранения того, чего уже нет. Однако обратим внимание не на дом в чувственном восприятии, а на само восприятие. Что же есть “теперь”? Помогайте себе счетом (один, два, три и т.д.) и заметите, что каждое “теперь” сменяется новым “теперь”, а предыдущее “теперь” становится “прежде”. С одним “теперь” связан отсчет “один”, с другим - “два”, причем “один” стало не “теперь”, а “прежде”. Наше сознание оказывается как-бы временным потоком, где каждый момент сменяется другим и так до бесконечности. Если мы постараемся снова вернуться к началу нашего счета, то заметим, и это ярко проявляется в нашем языке, что этим мы осуществляем процедуру воспоминания, т.е. в памяти воспроизводим тот счет, который начали. Однако, что самое удивительное, что воспоминание оказывается совпадает с “теперь”, потому что вспоминаемое теперь в моем сознании. Но такого не должно быть. То, что теперь есть настоящее, а то, что вспоминается должно быть прошлым. Преодоление противоречия, наверное, заключается в том, что приходится предполагать различие тех смыслов, что вкладываются в слово “время”. В первом случае мы предполагаем своеобразное внутреннее время сознания, осуществляющееся в потоке и смене одного “теперь” другим “теперь”. Во втором случае мы допускаем время, которое с некоторой долей условности можем назвать “объективным”. Оно предполагает “прошлое”, которое мы можем актуально воспроизводить в сознании, отчетливо осознавая, что то, что мы содержим в сознании, является прошлым, хотя и в сознании присутствует теперь. Согласно нашему прагматическому методу мы можем предположить, что необходимость такого различения связана с решением каких-либо задач.

Чтобы выявить эти задачи, попробуем предпринять еще одно рассуждение. Нетрудно заметить, что когда мы смотрим на дом, то предполагаем, что в течение всего процесса нашего смотрения это один и тот же дом. “Что это еще за фокус!”- воскликнет возмущенный читатель. Но вспомним предыдущие рассуждения. Если бы мы условно отделили одно “теперь” от другого, то во временном потоке согласно понятию времени, каждое новое “теперь” должно быть не одним и тем же с предшествующим “теперь”(правда, прошедшее “теперь” превратилось в “прежде”). Иначе нельзя говорить о времени как о последовательности, необратимости и т.д. Но если мы свяжем каждое “теперь” с тем, что воспринимается теперь, например тем же домом, то должны утверждать, что в каждый момент времени имеем дело с другим домом, подобно тому как имеем дело с новым “теперь”. Очевидно, что во временном потоке сознание осуществляет процедуру удерживания в единстве и непрерывности содержания воспринимаемого, на философском языке называемую процедурой конституирования. Но важно и другое. Это делает именно сознание.

Проделаем еще одно рассуждение. Мы смотрим на дом и предполагаем, что это один и тот же дом в течение всего времени его созерцания. Потом мы осуществляем процедуру воспоминания и говорим, что вспоминаем тот же дом, что видели до этого непосредственно в чувственном созерцании. Что же здесь “прошлое”, а что “настоящее”? Если дом один и тот же, то он принадлежит к настоящему, к прошлому принадлежит само действие смотрения на него и фиксация его как вспоминаемого. Важно то, что несмотря на тождество дома, сознание предполагает, что один раз он актуально присутствует в сознании как воспринимаемый, а другой раз - как вспоминаемый. Опять-таки, легко говорить о различии воспоминания и восприятия, если речь идет о чувственно воспринимаемом объекте. Дом в настоящем, если он присутствует в восприятии, и дом в прошлом, если он содержится в памяти. Но труднее, если объектом является продукт, так сказать, разума, например, “государство”. Очевидно, что говорить о нем, как о вспоминаемом объекте, можно только тогда, когда “государство” являлось не только структурой, но и процессом, имевшим начало и конец. Правда, фактически критерием отличия воспоминания от непосредственного восприятия снова стали свойства объекта.

Итак, наши рассуждения показали, что “прошлое”, “настоящее” и “будущее” могут наделяться различным смыслом. И здесь возможна двойственность отношения. Можно говорить, что критерием отделения одного от другого служит завершенность какого-либо процесса, действия или события. Но можно утверждать, что мы полагаем какой-либо предмет завершенным или незавершенным. Кажется, что в первом случае идет речь об т.н. “объективном”, т.е. независимом от нас и существующим самом по себе, а во втором случае - о “субъективном”, т.е. зависимом от нас и существующем только благодаря нашему желанию. Конечно, если мы говорим о знании, то нуждаемся в объективном. Но чем более начинаем искать основания для отделения завершенного от незавершенного, то замечаем, что оно лежит в нас. Впрочем к этому подталкивает и метод, названный нами прагматическим. Ведь если смысл слова рождается в его применении, то источником применения является в конечном счете только мы и наши цели. Правда, вопрос об объективности такого рода действий сразу же становится первоочередным, но и утверждение о нас как источнике отделения одного от другого нуждается в прояснении.

Что мы можем извлечь для себя, поместив это рассуждение в контекст образовательной ситуации? Прежде всего мы можем говорить о методике приращения знания. Ведь мы начали свое рассуждение с таких представлений о прошлом, которые нам казались само собой разумеющимися и общеизвестными. Понятно конечно, что они не врождены нам изначально, а являются продуктом нашей культуры и обыденного опыта. В этом случае правомерна и апелляция педагога к обыденному опыту обучающегося как к той стартовой площадке, с которой начинается образование. Ведь ученик отнюдь не является чистым листом бумаги, на котором педагог пишет свои письмена. А кроме того, при игнорировании обыденного опыта ученика позиция педагога становится навязыванием мнения, обоснованного только его авторитетом и некоей отчужденной наукой, и насилием над его обыденным опытом. Апелляция к последнему отнюдь не означает профанации научного знания, которое реализуется в процессе образования. Обыденный опыт есть та первичная традиция, что имеет свою динамику движения. Ведь мы шли путем применения наших обыденных представлений к решению проблем, причем и подбор последних и их характер представляются достаточно понятными и достаточно жизненными. Именно неспособность повседневного опыта справиться с ними заставляла нас вводить все новые и новые толкования смысла слова “прошлого”. С одной стороны, мы и не отказывались от традиции, т.е. от самого представления о прошлом, а с другой стороны, наполняли его все новым содержанием, показывая при этом основание его введения. Представляется, что демонстрация такого пути движения знания делает ученика соучастником решения проблем, поскольку даже если он и не высказывает свои соображения, то, по крайней мере, является свидетелем их решения. Благодаря этому и приобретаемое знание теряет свою отчужденность.

Что же касается содержания, то предшествующие рассуждения о сути прошлого позволяют выдвинуть тезис, внешне парадоксальный. Педагог всегда учит чему-то такому, что одновременно является и прошлым, и настоящим. Структура нашего опыта такова, что она немедленно все обращает в прошлое. Но прошлое отнюдь не является устаревшим. Прошлое есть та традиция, которую педагог должен передать ученику, и в этом смысле учитель выступает в роли средства реализации культурной преемственности, благодаря чему и держится культура как таковая. Прошлым это знание является для ученого, поскольку его задача - применять полученное знание к новым ситуациям и тем самым наращивать его. В этом радикальное отличие ученого от педагога. Настоящим же школьное знание является потому, что воплощает совокупность того, что является актуальным, а значит живым и действующим в культуре.

Прагматический метод подсказывает, что должны быть причины, побуждающие нас различать прошлое и настоящее, воспоминание и восприятие. Такими причинами должны быть наши цели или мотивы, если основание различений лежит в нас. Иначе говоря, если бы объективно существовали завершенные и незавершенные процессы, то самим фактом своей завершенности они заставляли бы их разделять. Если же дело в нас, то следует говорить именно о целях и мотивах. Кроме того, именно прагматика заставляет наиболее остро поставить вопрос о прошлом, которое мы определили как завершенность и индивидуальность действия, события, процесса. Ведь зачем может понадобиться знание о таком прошлом, которое завершилось и не похоже на настоящее? Кажется, что использование этого метода уничтожает всякую необходимость науки истории или исторического знания вообще.

Нетрудно заметить, что направление наших рассуждений стало меняться. Сначала мы как-бы проясняли смысл употребляемых нами слов, предполагая сам факт их существования в таком обличии само собой разумеющимся. Теперь мы стараемся выявить область причин такого словоупотребления. Почему же мы нечто вспоминаем? Обратившись к нашему жизненному опыту, мы можем заметить, что воспоминание может быть связано с переживанием. Воспоминание может быть связано с тем, что ситуация, в которой я оказался, очень похожа на имевшую место ранее, и поэтому я вспоминаю, как я решал эту ситуацию. Воспоминание может быть связано с тем, что устанавливает сходство прошедшего и настоящего и позволяет тем самым сформулировать какую-либо закономерность.

С прагматической точки зрения цель должна определять средства. Какие же цели мы можем выделить? Речь может идти о переживании, познании и действии. Т.е. мы выделяем объект как завершенный и неповторимый, и это действие целесообразно, потому что позволяет вызвать переживание. Но дает ли нам такая прагматика историю? Если переживание является нашей целью, то объект переживания становится средством. Ясно, что в этом случае он может быть заменен другим более сильным средством. Наш жизненный опыт подсказывает нам, что произведение искусства вполне может быть таким заменителем, причем более эффективным. Но самое важное то, что прошлое или история как сфера знания утрачивает свою необходимость и может быть заменена сферой фантазии. Кстати и само вспоминаемое по логике вещей будет или может приобретать черты вымысла, чтобы усилить переживаемость. Этого может и не произойти, но сама цель воспоминания провоцирует на это или не дает эффективных средств защиты.
Предположим, что нашей целью является получение знания. Но что есть знание? Утверждение о том, что есть; или о том, что необходимо, а не случайно; или утверждение о существовании общего и индивидуального? Кажется, что именно эти определения знания наиболее знакомы нам в соответствии с нашим жизненным и культурным опытом. Но не попадаем ли мы здесь в новые ловушки? Начнем с последнего определения, т.к. о чем-то подобном мы уже говорили, пытаясь разобраться с определениями прошлого. Если знание заключается в формулировке законов, т.е. поиске общего, то выделение прошлого или потребность в воспоминании утрачивает свою актуальность. Очевидно, что если все наши воспоминания направлены на то, чтобы установить повторяемость, то рано или поздно надобность в них, а также потребность в отделении прошлого от настоящего, исчезает. Ведь если все одно и тоже, то все становится настоящим, более того, вневременным. Можно сказать по-другому, что тогда в каждом мгновении начинает присутствовать вечность. Правда прошлое здесь может получить довольно четкие границы как время поиска закона. Но после этого потребность в выделении прошлого исчезает, т.к. закон действует всегда. То же касается и воспоминания. Как ни удивительно, но получается, что если история и была, то должна раз и навсегда закончиться. Кроме того, нас собственно не будет интересовать законченность и индивидуальность объектов, потому что это обстоятельство не даст нам получить законы. А если нашей целью является поиск завершенного и индивидуального? Но во-первых, если мы вдумаемся, то увидим, что понятия “прошлое” и “индивидуальное” отнюдь не являются синонимами. Можно вполне допустить, что вот этот дом, наблюдаемый нами, есть нечто индивидуальное, но отнюдь не находящееся в прошлом. Что касается определения завершившихся индивидуальностей, то весьма проблематично установить критерий предпочтительного выбора одного индивидуального объекта по сравнению с другим. Более того, весьма затруднительно описать объект как индивидуальность, ведь все наши слова выражают какую-то общность. Единственным подлинно индивидуальным объектом будет само время, где каждый момент уже по определению времени должен отличаться от другого. Но ведь время не есть сама история или прошлое. Нам-то важно какое-то содержание, имевшее место во времени.

Правда столь же затруднительно сформулировать закон на основании данных нашего опыта. Ведь мы пытаемся сделать утверждение о всеобщем и необходимом на основании весьма ограниченного числа данных. Вопрос снова уперся в философию, которая должна определить нечто безусловное, на которое мы могли быть опереться в своих изысканиях. Как мы помним, с точки зрения прагматики сомнение вызывает сама потребность поиска индивидуального и завершенного ради установления индивидуальности и завершенности. То, что больше не повторилось и не повторится, может иметь значение только для эстетического переживания со всеми вытекающими отсюда последствиями. Понятно, что не имеет смысла создавать второе художественное произведение как копию первого. Что касается определения необходимого, то уже рассуждение, проделанное выше, показало все трудности поиска необходимого. Как узнать, какие свойства у предмета необходимы, а какие случайны, без каких он может обойтись, а без каких - нет? Что касается поиска закона, то тут все вроде бы кажется ясным.

А как быть с необходимостью познания завершенного индивидуального события и процесса? Можно допустить, что необходимость его в том, что без него невозможен другой объект, например без разрушения рабовладения невозможно было установление феодализма. Значит необходимость индивидуальностей возможна посредством их связи. Но ведь мы снова сталкиваемся с дурной бесконечностью, где один индивидуальный объект связан с другим, другой с третьим и так без конца. Если бы мы знали мир как универсум, как завершенную целостность, то могли бы увидеть необходимость каждой индивидуальности. Вот, кстати, мы и ввели в оборот понятие “целое”, которое отличается от понятие “общее”. “Общее” предполагает объединение множества предметов по общим признакам и игнорирование индивидуальных особенностей каждого предмета. “Целое” предполагает связь частей, где каждая часть должна быть непохожа друг на друга, иначе они бы слились и не стали частями. Важно отметить одно обстоятельство. Общее может проявлять себя в различных, отличных друг от друга вещах, но и тогда индивидуальность каждой вещи не важна. Для целого индивидуальность каждой части необходима, потому что без частей целое не существует. Примером такого целого может служить любой организм, где все части индивидуальны, связаны друг с другом, невозможны без существования целого, как и целое невозможно без них. Правда и тут мы сталкиваемся с немалыми трудностями. Если универсум - это организм, то в нем нет истории, ведь история предполагала бы какие-то изменения в организме. Он конечно растет, но с ростом изменения заканчиваются, а значит заканчивается история. Но если мир как завершенное целое нам не известен, а мы с большой уверенностью можем это предположить, то как же нам связать индивидуальности? Получается, что опять только мы выступаем точкой отсчета. Т.е. все прошлые события мы можем связывать друг с другом цепью причин и следствий, приводящих к нам. Все индивидуальности необходимы, потому что связаны, а вся эта связь необходима, потому что приводит к нам. И снова проблема объективности нашего знания становится первоочередной.

Таким образом, мы вышли к определению знания как утверждений о том, что есть. Для познания именно прошлого такое представление о знании создает немалые проблемы. Мы снова возвращаемся к нашим рассуждениям об отличии прошлого от настоящего только с новым оттенком. Уже сама постановка вопроса о том, что есть, показывает, что истина не лежит на поверхности. Достаточно вспомнить факты иллюзии восприятия. Значит нужны средства проверки. По крайней мере, факт существования закона может доказываться его повторяемостью. А как быть с завершившимися событиями, которые остаются в нашей памяти, не говоря уже о том, что было много лет до нас. Откуда мы знаем, что вспомнили адекватно то, что когда-то имело место с нами. Не будем же мы утверждать, что убеждены в правильности воспоминания. Убеждение или вера ничего общего не имеют со знанием, по крайней мере, согласно смыслу этих слов. Вот здесь слово “память”, а точнее “воспоминание” приобретает еще один смысловой оттенок, фиксирующий неадекватность воспоминания. Может показаться, что гораздо легче восстановить адекватность или сам факт недавно случившегося, т.к. остались свидетели. Но, если свидетели хоть чем-либо заинтересованы в происшедшем, то будут выдвигать на передний план объекты интереса, а значит искажать. А если незаинтересованы, то могут и не запомнить ничего. Как ни парадоксально, но установить достоверность давно прошедшего становится гораздо легче, т.к. оно не затрагивает ничьи интересы. Разумеется в этом случае речь идет о наших современниках. Но самое главное в конечном счете состоит в том, что свидетельства чувств, т.е. увиденное, услышанное, будет проверяться снова теми же чувствами.

Попробуем порассуждать, как может устанавливаться достоверность прошедшего события. Доверять себе или другому в свидетельстве памяти мы не будем, если признаем, что чувства обманывают. Что же нам остается? Вот тут-то нам на помощь приходит тот метод, которым мы неоднократно пользовались. Ясно, что прошлое мы уже непосредственно наблюдать не можем. Непосредственно мы можем наблюдать знаки, т.е. слова, в которых выражены некоторое смыслы и тем самым описана ситуация. Вот почему прошлое всегда дано нам опосредованно: через неадекватность памяти, через знаки, через воспоминание вообще. Поэтому для нас важным будет прежде всего прояснить смысл употребляемых слов. Ведь мало ли у кого какие представления всплывают в связи с теми или иными словами. Т.е. тогда гораздо более важным для нас оказывается понимать смысл высказывания, а не его соответствие чему-то вне его. Но допустим, что эта операция осуществлена. Как же выяснить его достоверность?

Логично предположить, что таким способом должно быть установление связей с другими высказываниями или суждениями. Они прежде всего не должны противоречить друг другу и находиться в определенных отношениях, в первую очередь, отношениях причины и следствия. Ведь предшествующее и последующее только тогда может играть какое-то значение при установлении достоверности, когда играет роль причины или следствия. В противном случае просто нет смысла привлекать их решения нашей задачи. Так, определить, имело ли место покупка билета в кинотеатр, мы можем, если последующим действием было посещение кинотеатра. То же самое необходимо сделать, если имеют место взаимоисключающие друг друга суждения. Если же действия просто не противоречат друг другу, то этого недостаточно, т.к. из непротиворечивости еще не вытекает зависимость их последовательности. Кстати, именно идея времени оказывается наиболее продуктивной для решения подобных задач. Ведь только предполагая, что есть последовательность и необратимость, мы можем применять для описания предмета взаимоисключающие друг друга признаки, например, старость и молодость, или, наоборот, утверждать невозможность их одновременности. Идея времени позволяет нам использовать идею причинности, потому что она предполагает последовательность и невозможность для следствия быть раньше причины. Т.е. только благодаря тому, что мы допускаем, что есть время, или, что мир имеет временную структуру, мы допускаем и возможность использования в познании определенных средств установления истины. Мы употребили здесь слово “идея” и пока использовали его как синоним слова “понятие”, поскольку связали “время” с определенными признаками.

Однако внимательный читатель может спросить следующее. Действительно найден выход при определении достоверности какого-либо высказывания. Более того, нам не нужно присутствовать самим при свершившемся событии, а важно лишь понимать смыслы слов, посредством которых оно описывалось. Да и сама причинная связь в конечном счете есть связь смысловая. Например, использование слова “триумф” при описании какой-либо последовательности возможно, если до этого было использовано слово “победа”, а не “поражение”. Скептик может спросить, а что разве не бывали случаи, когда праздновали триумф и после поражения. Верно, и для этого следует продолжать ту же процедуру: вводить между началом и концом все новые и новые причинные связи, которые делают общую связь однозначной. Суть в том, что конкретность ситуации не позволяет выводить ее из каких-то общих принципов, поэтому только связь, имеющая временной или, как бы сказали философы, темпоральный характер, может обеспечить ее проверку. Т.е. чем более мы выясним последующие и предыдущие действия, тем лучше решим нашу задачу. Но не совершили ли мы некоторую подмену. Для ссылки на достоверность мы использовали последующее и предыдущее, но откуда мы знаем, что они имели место. Не получается ли, что для проверки одного сомнительного мы ссылаемся на другое. Действительно это так. Так каков же выход?

Можно установить, как минимум, два способа решения этой задачи. Кажется, что наиболее эффективным способом установления достоверного будет доведение прошлого до настоящего. Ведь то, что было раньше, представляется еще более сомнительным, чем то, что было позже. Но если мы повнимательнее присмотримся, то увидим, что сделанное утверждение правомерно только в том случае, если мы сравниваем воспоминание и непосредственное восприятие как наши психологические состояния. Но смыслы слов-то остаются неизменными, если мы в рассуждении стараемся честно соблюдать смысловое единство на всем протяжении рассуждения. Поэтому при поиске достоверности двигаться можно как в направлении прошлого, так и настоящего. Проблема в том, что нам придется уводить нашу связь в бесконечность, потому что для доказательства достоверности одного суждения мы будем ссылаться на другое и так без конца. А это значит, что мы не получим знания как некоторой завершенности. “Но как же до конца!” - воскликнет читатель. Настоящее то заканчивается на констатации действия, которое со мной происходит. Я сейчас читаю книгу, и это действие согласно принятому нами правилу надо связать причинной связью с действием, совершенным вчера, чтобы доказать его достоверность. Но внимательный читатель заметит, что даже если связь будет установлена, то она будет смысловой. Ведь фактически мы доказали наличие причинной связи между высказываниями, а не соответствия высказывания чему-то внеязыковому. Иначе говоря, мы переформулировали проблему достоверности или наполнили слово “достоверность” новым смыслом.

Налицо и другие проблемы, связанные с этим способом доказательства. Ведь требуется иметь как можно больше высказываний о наших действиях во всех подробностях, чтобы доказать искомую нами достоверность. А самое главное, что определение причинной связи между действиями ставит под сомнение наше определение прошлого как завершенного действия или события. Ведь суть причины в том, чтобы породить следствие. Поэтому искомое нами прошлое оказывается таковым лишь с точки зрения завершенности причины, но не с точки зрения завершенности всего действия. А кроме того, наличие связи между прошлым как причиной и настоящим как следствием ставит вопрос об адекватности воспроизведения прошлого. Там, где мы от чего-то зависим, мы не можем воспринимать объективно. Значит нужны дополнительные прояснения при преодолении этих трудностей.

Вторым способом определения достоверности прошлого можно считать использование его в качестве средства для решения проблем настоящего. Как это понять? Допустим, что к нам обратились на советом как поступить в университет, потому что мы сами когда-то это сделали. С этой целью мы воспроизводим в памяти собственный опыт поступления. Согласно нашему определению прошлого воспроизводимый опыт подходит под это определение своей индивидуальностью, завершенностью, событийностью. Он имеет временную структуру, т.е. последовательность в описании частей этого события. Поскольку требуется описать именно это действие, то оно описывается как завершенное, т.е. нет надобности рассказывать о причинах поступления в университет. Можно спросить: “А разве нет вероятности ошибиться в изложении своих действий?”. Конечно есть. Но важно, что сама цель предполагает тщательность и скрупулезность в отборе данных в отличии от ситуации использования прошлого в качестве средства для переживания. И здесь есть проблема, связанная с той же заинтересованностью в воспроизведении прошлого, а значит и с угрозой неадекватности. Значит снова нужны дополнительные прояснения.

Этим рассуждением мы вышли к анализу ситуации, когда знание о прошлом используется для решения внепознавательных задач или, как бы мы сказали по-другому, практических целей. Выше мы уже затронули некоторые аспекты в описании особенностей такого знания. В первую очередь, в глаза бросается тот факт, что из всего потока воспоминаний будет выбираться только то, что значимо для решения практической задачи. В этом есть известная заинтересованность. Однако теперь она приобретает специфические черты. Мы заинтересованы в наличии прошлого как своеобразного пространства для выделения опытов. Мы заинтересованы в выборе фрагментов прошлого. Но, как мы уже отметили, внутри выделенного отрезка прошлого сама цель призывает к минимизации фантазии. Ведь иначе мы можем ошибиться при использовании полученного знания. Важно то, что мы можем конкретизировать еще более понятие “прошлое”, т.к. теперь к таким его признакам как событийность, завершенность, индивидуальность прибавляется признак “быть опытом”. Будем осторожны. Слово “опыт”, как минимум, имеет двоякий смысл. Мы знаем, что его употребляют, когда хотят проверить достоверность полученного закона. Ясно, что главным свойством такого опыта является его повторяемость. Но слово “опыт” может применяться и в другом смысле, когда речь идет о способе организации знания. В таком случае опыт говорит о действии, которое переописывается или переосмысливается под углом зрения его подобной же применимости.

В чем же преимущества идеи опыта? Очевидно, что не всякая событийность, индивидуальность, завершенность нас будет интересовать, а только та, что может быть практически использована. И наоборот, слово или, в данном случае, понятие “опыт” снимает проблемы, связанные с противопоставлением действительности и фантазии. Ведь мы не будем руководствоваться произвольностью вымысла там, где на карту поставлена жизнь. Идея опыта решает вопрос о необходимости в выборе индивидуальностей как и проблему значения самой индивидуальности. Ведь, во-первых, сама цель определяет необходимость выбора той или иной индивидуальности, во-вторых, индивидуальность самой ситуации, т.е. именно поступления, индивидуализирует и выбор свойств изучаемого объекта. Ниже мы более подробно разъясним это весьма важное положение. Кроме того, решается вопрос о границах прошлого. Ведь суть опыта в его завершенности, иначе это не опыт. Снимается проблема установления достоверности как адекватности воспоминания. Ведь теперь наша заинтересованность не распространяется на описание самого фрагмента в потоке воспоминаний. Завершенность опыта означает отсутствие причинной связи между опытом как прошлым и ситуацией его использования в настоящем, вернее, отсутствие надобности предполагать такую связь.

Не есть ли это искомая нами история, которую мы находим в своем жизненном опыте? Наш прагматический метод заставлял нас двигаться в направлении прояснения смысла слова “история” посредством его применимости. Если конечной целью должно было быть нахождение таких признаков, что говорят о специфичности и необходимости, то такой признак, как “быть опытом”, вполне этим условиям отвечает. Понятие “опыт” конечно отличается от понятия “закон”, поэтому знание, которое организуется посредством идеи опыта должно отличаться от знания, организуемого посредством идеи закона. Мы не случайно употребили слово “идея”, потому что опыт, как и идея, выражает целостность, завершенность, индивидуальность и связанность частей, а значит специфичность знания. Теперь мы можем представить себе наше прошлое как серию опытов и, таким образом, говорить о нашей личной истории.

Объективна ли она? Да, в том смысле, что содержание наших опытов всегда будет сохранять идентичность, если мы сохраняем единство целей. Да, поскольку при всей нашей заинтересованности мы не зависим от этого прошлого, а значит и оно в этом смысле не зависит от нас. Наш интерес оказывается опосредованным, т.к. мы заинтересованы в решении практической задачи, которая требует выделения свойств, действительно присущих объекту. Да, если мы выражаем ее в языке и делаем доступной для других. Хотя уже здесь есть момент сомнения, т.к. для понимания другими должно существовать единство смыслового поля в употреблении слов. А если пройдет моя жизнь, то не пройдет ли таким образом и моя история, исчезнут записи-воспоминания? Если это знание исчезнет со мной, то будет ли оно объективным? Объективна ли эта история и в том, что говорит о действительно имевшем место? Но вот это-то и невозможно установить по определению прошлого, т.к. оно прошло и не имеет места в настоящем. Не получается ли тогда, что мы рассуждаем о знании по поводу того, в чем принципиально невозможно удостовериться. Конечно, остались какие-то записи, следы прошлого. Но кто может быть убежден, что их авторы не искажали современную им действительность в соответствие со своими интересами, да и вообще в том, что они преследовали те же цели, что и мы. Мы снова упираемся в философскую проблему, которая может быть наиболее остро проявляется в историческом познании.

Еще не был затронут вопрос о необходимости представления наших воспоминаний в виде серии опытов. Эта необходимость двойственна. Прежде всего, речь идет о необходимости истории как серии опытов, а затем о необходимости в связи частей внутри самого опыта. Уже сам факт того, что мы не всегда обращаемся к организации воспоминания как опыта может подтолкнуть нас к выявлению условий, с необходимостью заставляющих видеть окружающее исторически. Последнее выражение весьма симптоматично. Если мы воспринимаем наше прошлое как серию опытов, то это и означает историчность видения. Очевидно, что если предполагать повторяемость ситуаций, то нет надобности полагать прошлое как событийность, индивидуальность, завершенность. Мы находимся внутри действия закона, поэтому пребываем в настоящем согласно нашим рассуждениям. Значит ситуации, в которые мы попадаем, не должны мыслиться типическими. Но, с другой стороны, они не должны быть индивидуальностями, т.к. иначе невозможно применение опыта. Т.е. если мы знаем, что новая ситуация не похожа на предыдущую, то понимаем, что не можем использовать опыт. Поэтому для описания специфичности ситуации, необходимой для создания истории, мы должны использовать понятие “открытость”. “Открытость” означает, что нечто незавершено, и принципиально неизвестно, чем оно завершится. Мы должны находиться в начале такой ситуации, и это обстоятельство должно заставлять нас обращаться к прошлому и его соответствующей организации. Заметим к этому, что в данном случае мы обязаны даже создавать прошлое. Ведь как мы тогда избежим ошибок, а более того, избежим непрочности наших действий. Здесь мы выявляем еще один смысловой оттенок в слове “прошлое”, который роднит его с его родителем временем. Суть этого свойства прошлого в его прошедшести как изменчивости и непостоянстве всего.

Новые и новые вопросы возникают в связи с такими размышлениями. Ведь если мы не знаем, будет ли похожа ситуация на предыдущие или нет, то откуда мы знаем, какой способ нам применять? Применять ли законы или создавать опыты? А даже если мы будем применять опыт, то уже нечто должны знать о ситуации. В ней должно быть какое-то сходство с предыдущими, т.е. применение опытов при поступлении в университет возможно, если поступления в университет имели место ранее. И в то же время следует предполагать индивидуальность этой ситуации, иначе нам достаточно знания общей закономерности поступления в вуз. Недаром ранее мы подчеркнули, что новая ситуация не должна быть типичной с предшествующими, ведь только тогда не срабатывает применение закона, а требуется осмысление предшествующих ситуаций как опытов. Но в чем распределяется доля типичного и доля индивидуального?

Мы знаем теперь, что видеть мир исторически возможно.


Добавить комментарий

Комментарии подвержены модерации. Администратор оставляет за собой право не публиковать комментарий (как правило без объяснения причин. Хотите знать почему? Пишите реальный e-mail)


Защитный код
Обновить